Category: семья

Category was added automatically. Read all entries about "семья".

Катя Компанеец "Записка о бабушке-эсерке и дедушке-анархисте"

http://berkovich-zametki.com/2012/Zametki/Nomer6/Kompaneec1.php

Вся семья моей бабушки в начале 1920-х переехала в Москву, и в 1924 году мои дедушка и бабушка тоже туда направились. Жили они в Москве в Первом Зачатьевском переулке, в деревянном доме. Дед был застройщиком, то есть им дали развалюху, которую он отремонтировал. Делили квартиру в семьей Померанцев. Григорий Померанц, который стал известным диссидентом, учился в школе с маминой сестрой – Люсей. Померанцы были иммигранты из Польши, мать была актрисой в Габиме. Моя мать говорила, что она осталась в Америке, но в биографии Григория Померанца сказано, что она от них уехала в Киев.

Бабушка и дедушка сначала оба были членами общества Политкаторжан. Это давало какие-то привилегии, но небольшие. Одна из них была – садиться в трамвай без очереди. Мы в детстве смеялись, когда мама нам об этом рассказывала. Мой отец говорил, что Политкаторжане ходили на демонстрации трудящихся, потрясая кандалами. Это было их орудие производства.

В детстве моя мать сиживала на коленях у Веры Фигнер. Вера Фигнер была богоматерью революционеров - «Мадонна с младенцем» в советском духе. Бабушка была более активным членом, а дед из общества скоро выбыл, то ли со всеми переругался, то ли они ему опротивели. Он, вообще, был мизантропом.

Бабушка подружилась с художником Татлиным. Он обратился в общество за помощью собрать средства на постройку Летатлина, и она, симпатизируя ему, пыталась помочь. Но дело не выгорело. Не знаю, на чьи деньги он строил свой Летатлин.

Бабушка была добрым человеком и помогала людям. В тридцатых годах она с детьми отдыхала на Волге и привезла оттуда симпатичного и способного мальчика-сироту. Мальчик, Сима Умнов, поступил в художественное училище. Когда у меня уже были маленькие дети, он отыскал мою маму. Работал он художником в Большом театре, а жена – Антонина, в театре Образцова. Люди эти относились к нам как семье. Мои дети побывали на всех образцовских спектаклях. Это был привет от бабушки из гроба. Сима был очень благодарен бабушке за то, что она его вывезла из деревни и помогла поступить учиться.

В другой раз она привезла из голодных краев очень красивую девушку, Галю. Девушка эта жила в ними, а потом вышла замуж за отца Григория Померанца.

В Москве бабушка работала в артели «Технохимик», изготовлявшей фруктовые эссенции, фасовщицей. Наверно, это было довольно крупное предприятие, я нашла сведение о других людях там работавших в разных должностях, в разделе арестованных и расстрелянных. Делали эссенции, в частности из мандариновых корок, таким образом сами мандарины были отходом производства. И их, большими сумками бабушка приносила домой детям. Она любила готовить, одно из блюд – десерт, делали и у нас дома. Это был клюквенный мусс, смесь клюквенного сиропа и манной крупы, ее надо было сварить, остудить и долго сбивать. Однажды мальчик, приятель моей мамы, предложил помочь и пока сбивал, почти весь мусс съел.

В Москве бабушка много и серьезно болела. Может быть молодость, проведенная в тюрьмах, дала себя знать, а может быть жизнь с тремя детьми и работой была тяжелой. Она перенесла несколько операций, и во время операции по поводу язвы желудка потеряла много крови, и ее спасло то, что хирург перелил ей свою кровь. Фамилия хирурга была Бакулев.

Дед работал инженером на заводе пластмасс. Когда я была маленькая, дед давал мне ящик с образцами разных пластмасс. Это были выпуклые кружочки разных цветов и фактур. Некоторые были ярких цветов и прозрачные, другие светлые и матовые с мраморным рисунком. Я их обожала, и дед время от времени дарил мне несколько кружочков. Вероятно, он зарабатывал больше бабушки, но был скуповат и не любил давать деньги на семью. У него красавца-мужчины, были и другие женщины. Так что дети полагались на мать, а отца недолюбливали.

Дедушка и бабушка вступили в кооператив общества Политкаторжан, который в 1935 году построил на углу Покровки и Лялиного переулка десятиэтажный квартирный дом. Квартира была чудесная, на десятом этаже, с единственным в доме балконом, выходящим в сторону Покровки, и с потрясающим видом на город. В квартире было четыре или пять комнат, большая прихожая, большая ванная комната. Был только один недостаток: в ней не было кухни. Дом был футуристический, с идеей освободить женщин от домашнего труда. Поэтому в нижнем этаже дома была устроена общественная столовая, где все жители должны были с детьми и домочадцами принимать пищу. Проблему отсутствия в квартире кухни легко обошли – в ванную комнату водворили плиту. Когда я в детстве бывала в квартире, кухня, совмещенная с ванной, меня удивляла, но не очень, так как прихожая тоже вмещала в себя массу не надлежащих предметов: корыт, шаек и т.д.

Квартировладельцами мои дедушка и бабушка были не долго. Кажется в том же 1935 Сталинским декретом владельцы кооперативных квартир передали их безвозмездно в дар государству. Понятно, какие двери это открывало, раз государственная квартира, то можно подселять.

В 1937-38 годах в доме происходили поголовные аресты. Дом по ночам не спал, считали до какого этажа идет лифт. Дед, в предчувствие ареста, уехал на Кавказ. Где он там жил и работал, не знаю. Об этом он никогда не рассказывал. Но спася, и не только благодаря отъезду, но об этом скажу ниже.

Дочери учились в институтах. Моя мать в дирижаблестроительном в Долгопрудной, а сестра, Люся, в Ленинграде в Академии Художеств. Дед скрылся, и бабушка осталась в квартире с мальчиком – сыном. Она сдала комнату одной женщине. Еще одно доброе дело, но оно не осталось безнаказанным. При ближайшем рассмотрении эта женщина показалась ей странной или сумасшедшей, и бабушка попросила ее выехать. Тогда женщина повесилась на люстре, правда, не совсем, и дверь оставила открытой. У моей матери в этот вечер были в гостях друзья по институту, они увидели и спасли ее. Мой дед считал, что жилица эта была сотрудницей НКВД и донесла на бабушку. Она благополучно продолжала жить в квартире и в мое время, и дед, проходя мимо ее двери, всегда шипел и невнятно ругался[1].

29 января 1938 года бабушку арестовали. В квартире была она, сын-школьник, моя мать (почему-то в этот день приехала домой) и соседка, Близнецова. Комнату бабушки перерыли, архив ее конфисковали, а на полу осталась фотография Троцкого, с дарственной надписью «Тане от Левы». Кто этот Лева, уже никто не знал. Хотели сделать обыск в комнате моей матери, она их не пустила. Сказала: «Вы же не меня арестовываете». Бабушку увели, сын – мальчик плакал, ее последние слова, обращенные к нему были: «Не плачь Валя - я скоро вернусь». Но она никогда не вернулась.

Семья носила передачи в тюрьму Матросская Тишина, где, как им сообщили, бабушка содержалась. Носили несколько месяцев, то есть уже после расстрела. Работники тюрем неплохо питались за счет семей арестованных.

Рассказы Николая Одоева (Н.Г. Никишина)

http://magazines.russ.ru/novyi_mi/1993/6/odoev.html

НИКОЛАЙ ОДОЕВ

(Н. Г. НИКИШИН)

РАССКАЗЫ

Еще одна, неизвестная фамилия: Николай Одоев (в жизни — Николай Георгиевич Никишин), русский прозаик 70-х— начала 80-х годов. Нигде никогда не публиковавшийся. Умер весной 1984 года в возрасте сорока восьми лет. В раннем детстве остался без матери. Рос без присмотра. Голодал. Отец, пришел с фронта контуженным и алкоголико.; В семнадцать лет попал в лагерь за воровство.

Подростками в холодные и голодные послевоенные зимы нанимались ребята с их двора пилить и колоть дрова по соседству. Часть их они уносили — когда для себя, когда на продажу. На этом и попались. Суд был еще сталинский, хотели ему дать, как рассказывал Никишин, двадцать лет, но он взмолился: “Граждане судьи! Мне самому от роду только семнадцать, а вы хотите мне дать срок больше, чем я живу на свете...” Смилостивились — дали ровно столько же: семнадцать лет. Но это был уже 1953 год. Года через два Никишина освободили по амнистии.

Он родился в деревне под Одоевом, маленьким районным городком Тульской области, оттуда его родители перебрались на заработки в Москву вслед за семьей его матери. Семья эта была велика и предприимчива, а ее глава (рано овдовевшая бабка Катя) стала впоследствии одной из колоритнейших фигур никишинских рассказов. Отец с матерью до войны поселились в доме на Садовой, где Никишин вырос, а все многочисленное семейство бабки Кати — в Марьиной роще, где уже вскорости (как напишет он в рассказе “Пыльные стекла”) “старая бабка Катя содержала воровскую малину; сестры — барыги и проститутки — имели по трое детей, и все они были родными только по материнской линии”. Отец, Георгий Матвеевич, под собственным его именем прошел через никишинские почти документальные рассказы — от возвращения с войны до неприметной больничной кончины.

Никишин не выдумывал сюжетов. Он окунался в воспоминания, извлекая сгустки, слепки отцеженных памятью впечатлений. Это был скорее всего устный сказ, который он мог оттачивать до удивительной образности и афористичности, но написать это на бумаге он смог не сразу. Ему не хватало (отчаянно не хватало) образования. Да что там говорить: поначалу он был просто-напросто малограмотен, чтобы заниматься литературой. Надо было учиться. После лагеря пошел в вечернюю школу. Здесь он встретил молодую учительницу русского языка и литературы Нину Шереметьеву, которая впоследствии стала его женой.

Читал он много и жадно. Из советских прозаиков ему были близки А. Платонов, В. Шукшин, В. Максимов, Ю. Казаков.

В своей жизни Никишин перепробовал всякие профессии и работы: был токарем, мастером производственного обучения, лаборантом в одном из московских технических вузов, администратором Москонцерта, директором студенческого клуба на Стромынке, редактором цирковых номеров (после того как с великим скрипом окончил заочно Педагогический институт имени Н. К. Крупской).

Неблагоприятная наследственность, которая досталась ему от семьи ц от которой было никуда не деться, в сочетании с теми губительными для здоровья психическими и физическими перегрузками, которыми прошлась по нему тюрьма, сделали из Никишина очень больного человека, хотя его муки были не только физические. Это были и муки сознания, беспомощности перед недееспособностью памяти, воли, воображения, власти над собой, муки, закончившиеся остановкой сердца (кто знает, не собственной ли волей вызванной.

Борьба с раздвоенностью — между миром своих персонажей, в котором он вырос, и тем миром духа, где он ощущая себя художником,— очевидно, и побудила его взять псевдоним Одоев, который поднимал его в высокую, авторски-отстраненную сферу, и оставить настоящую фамилию — Никишин — там, откуда вышли он сам, его родня и его персонажи.

Написал Одоев, в сущности, очень мало: двенадцать больших рассказов. Вот два из них...

Валентин ГЕРМАН.

О прозаике Фридрихе Горенштейне

http://www.peremeny.ru/blog/11097
Фридрих Горенштейн прибыл в Западный Берлин с женой Инной Прокопец и пятимесячным сыном Даном 24 декабря 1980 года. В корзинке при нём была любимая кошка Кристина, которая жалобно мяукала в аэропорту Тегель, перепуганная длительным перелётом. Он рассказывал потом, что к ним подошла знаменитая супружеская пара: Галина Вишневская и Мстислав Ростропович и попросили разрешения погладить кошку, но Горенштейн ответил отказом. «Вас уже ждут», – сказал Ростропович несговорчивому соотечественнику и указал на человека высокого роста, державшего в руках плакат, на котором крупными буквами выведено: «Горенштейн». Так встретила Немецкая академическая служба своего стипендиата. Семью отвезли на квартиру, находившуюся в ведомстве Академии искусств по адресу Иоганн-Георгштрассе 15. Квартира располагалась на последнем этаже и показалась такой огромной, что подумалось по российской привычке, не коммуналка ли это. Но сомнений никаких не могло быть – огромная меблированная трёхкомнатная квартира предназначалась исключительно для семьи Горенштейна. В честь приезда купили бутылку настоящего французского шампанского и распили её.
Именно такая манера начинать разговор с середины или с конца и сбивала с толку многих собеседников. «Недавно был в Москве, – продолжал он, – прошёлся по книжным магазинам. Там на полках лежат любимцы вашей интеллигенции: Довлатов, Окуджава, Битов. А меня нет! Меня издавать не хотят. Говорят, спрос маленький, тираж не окупится». Он говорил спокойно, привычно. И было очевидно, что возражать не следует. А собственно, зачем возражать? Его книг действительно не было в продаже. Обескураживала манера с налету говорить это всё неподготовленному собеседнику. Мы, однако, отнеслись к «дежурному», необходимому монологу спокойно. Взгляд у писателя при этом был как будто оценивающий – взгляд искоса. Впоследствии мне казалось, что Горенштейну даже нравится вызывать замешательство у московского или петербургского гостя полемическими выпадами типа: «любимец вашей интеллигенции Окуджава…» и так далее о других знаменитых современниках. И достигал цели. Это и был его эпатаж: ведь фанатичный культ художника характерен именно для России. Так что бунт писателя против российской интеллигенции и истэблишмента был одновременно бунтом против культа личности, против коллективного преклонения перед признанным авторитетом и в политике, и в искусстве.

Бобруйск глазами ребенка 60-х годов

http://www.bobruisk.ru/node/4166 - полностью здесь


"Недавно я опубликовала в своем ЖЖ рассказ о своей семье.

Когда не стало моих родителей и всех родственников их поколения, я почувствовала непреодолимое желание узнать о них побольше и оставить свои воспоминания следующим поколениям. Как ни громко это звучит, но, мне кажется, это естественное желание. Жалко только, что многое из истории моей семьи утеряно навсегда. Было у кого спрашивать - ничего не спрашивала, а ведь как много мне мог рассказать, например, мой дедушка, который прожил 90 лет!

Мои бабушки и дедушки, прабабушки и прадедушки жили в Бобруйске. Папа и мама родились в Бобруйске, но основную часть жизни прожили в Ленинграде. Я тоже родилась в Бобруйске, но постоянно там не жила. Тем не менее бывала там очень часто. Достаточно часто, чтобы полюбить этот город на всю жизнь.

С уважением, Рая Степаненко.

Collapse )