Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

Интервью со Станиславом Красовицким начала 2000-х годов

Одно из самых первых интервью со Станиславом Красовицким. Взяла Лиля Вьюгина для журнала "Зеркало". Там было два интервью со Станиславом Красовицким. Первое взяла Лиля Вьюгина. Второе - Ирина Врубель-Голубкина.
Вьюгина - кинорежисёр, автор документальных фильмов о деятелях культуры "второго авангарда". В них она много снимала и Красовицкого.
Collapse )

Одно из последних интервью с поэтом Станиславом Красовицким

Красовицкий

https://litrossia.ru/item/odin-kak-mig/?fbclid=IwAR2_w6IARAqlcQ4L2Xl_IQbNUgUmSEadSIQOY5LFV5UNWpdHiC3P2LLWRyU

ОДИН, КАК МИГ
Разговор с поэтом Станиславом Красовицким, ныне отцом Стефаном, о жизни, поэзии, вере и Западе. Если точнее, Северо-Западе.

Рубрика в газете: Здесь могут быть драконы, № 2019 / 13, 05.04.2019, автор: Николай ВАСИЛЬЕВ


На стихах этого поэта, выхваченных мной ещё в начале 2000-ых в литературной энциклопедии для подростков издательства «Аванта-плюс» (почему-то до сих пор помню это название) – я, как сейчас понимаю, вырос. Как, конечно, и на многих других стихах многих других поэтов, от Мандельштама до Башлачёва и Егора Летова. А у Красовицкого я ещё в школьные годы запомнил вот это (набрано по памяти. – Прим. моё):

Быть может, это хлопья летят,
Умирая, тают среди громад
А может, это рота солдат
На парашютах спускается в ад

Ну что ж, таково назначенье их канта
Такова безграничная ночь над Москвой
И ясна авантюра того лейтенанта,
Что падает вниз у окна моего

Их деревья преисподней встречают сверчками
И последние черти им честь отдают
И не видно огней, только звёзды над нами
Терпеливо построены в вечный салют
Collapse )

Проза Николая Тихонова - "Вамбери" ( 1- а и 2 -я главы)

Вамбери-4ВАМБЕРИ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ЭТО БЫЛ маленький, хромой еврейский мальчик. Звали его Герман Вамбери. Семья его ютилась в глухом венгерском городке. Вокруг городка лежали болота, а в доме Вамбери во все окна и двери стучала нищета. Чтобы не умереть с голоду, нужно было работать всем - взрослым и малышам. Работу давали окружавшие городок болота. В них водились длинные и тощие пиявки. На этих маленьких чудовищ был большой спрос в те времена. Их ставили больным, и они высасывали больную кровь. Их охотно покупали в аптеках. Они требовались во множестве. Семья Вамбери продавала пиявок и кормилась этим. Каждое утро Вамбери, его братья и сестры собирались у большого стола, на котором копошились груды пиявок. Мальчик отбирал их по длине и толщине, очищал от слизи и купал в свежей воде. Разобрав, выкупав и разложив пиявок по холщовым мешкам, дети мыли руки и шли обедать. Мать подавала большой горшок с горячим, рассыпчатым картофелем.
Collapse )

Памяти писателя Николая Тихонова

Николай Тихонов

Поэт Михаил Синельников на фейсбуке
8 февраля 2019 г. ·
День кончины Николая Семеновича ТИХОНОВА. Я тяжело пережил его уход, как некую роковую веху. А.П. Межиров тогда,после разговора со мной, говорил общим знакомым о моем потрясении,и это было правдой. Думаю, что Тихонов был всё же самым большим из встреченных мною в жизни замечательных поэтов. А начинал как великий поэт.
Сейчас я могу только повторить свой пост, относящийся к его дню рождения...
Пожалуй, добавлю вот что: году в 1928 или в 1929 мой отец побывал у него дома и обратил внимание на некий портрет,висящий в затемнённом углу .
- А! На Николая Степановича хотите взглянуть! - сказал Т. и нажал на выключатель. Озарилось лицо Гумилева. Портрет был обрамлен разноцветными электрическими лампочками... Еще запомнился отцу разговор в ленинградском Союзе поэтов. Тогда вышла книжка прозаика Льва Гумилевского "Собачий переулок", посвященная проблемам полового воспитания при социализме и нравам молодежи(более ничего о ней не скажу, ибо прочесть вовремя не удосужился,а теперь и поздно...Но допускаю, что это не самое большое упущение в моем самообразовании). В разгромной рецензии,опубликованной в главной питерской газете, было выражение: "гумилевская порнография". Т. сказал раздраженно в присутствие нескольких литераторов: "Возмутительно!Могут подумать про Николая Степановича..."
В общем тогдашний Тихонов был бесстрашен.
Collapse )

Странная история с романом Анатолия Кузнецова "ТЕЙЧ ФАЙВ"

Фрагменты, приведённые в этом посте, взяты из романа Анатолия Кузнецова "Тейч Вайф", напечатанные в первом и единственном номере журнала "Новый Колокол", вышедшим в 1972-м году. Главные редакторы Аркадий Белинков и его супруга, бежавшие через Югославию на Запад.
Дальнейшая судьба романа покрыта мраком. Разгадать эту тайну пытался исследователь Павел Матвеев с сайта Кольта.ру - https://www.colta.ru/articles/literature/4269-teych-fayv-pochti-ne-viden
Но так и не разгадал. Вот отрывки из статьи Павла Матвеева: "Решение о бегстве было Кузнецовым глубоко выношено, тщательно продумано и детально спланировано — с учетом всех возможных последствий этого поступка для него лично...

В этот летний день жизнь Анатолия Кузнецова раскололась на две неравные части. Позади осталась та, что была длиной без двух недель сорок лет, впереди — та, которая продлится без двух месяцев десять. В навсегда ушедшей остались пять изданных книг. В только что наступившей — одна. Главная. Свободная от цензуры внешней и внутренней. «Бабий Яр».

Но, как оказалось, главная книга Кузнецова была хотя и главной, но не единственной. Был еще один роман — не документальный, а, как определял его жанр сам автор, сюрреалистический. Под странным названием «Тейч Файв»." (Не только этот роман, но и три великолепных рассказа, опубликованных посмертно - M.A.)"

О романе "Тейч Файв" в своих мемуарах, опубликованных в 1999-м году в журнале "Время и Мы" упоминает коллега Анатолия Кузнецова журналист Леонид Владимиров. Тоже сбежавший в 1966-м году во время поездки в Великобританию: "Свидетельствует Леонид Владимиров — фрагмент из его воспоминаний, опубликованных в 1999 году в журнале «Время и мы»:

«После “Бабьего Яра” он не издал по-английски ни одной строки. Неудержимо читал — все, что я мог достать ему по-русски: Орвелла, Кестлера, Джойса, Бердяева, Шестова, Ильина, Зайцева, Газданова, Пастернака, Солженицына, Белинкова, Конквеста, Синявского, Даниэля... И все больше мрачнел. На мой осторожный вопрос, почему он не пишет, однажды ответил:

— Я теперь, почитав настоящих, понял, что мне марать бумагу нечего. А ведь думал, что — писатель…

Напрасно переводил я ему восхищенные рецензии на “Бабий Яр” <…> — он только досадливо вздыхал и старался сменить тему разговора.


Так прошло несколько месяцев, но однажды, приехав в его новый дом <…> (собственный дом в лондонском районе Хайгейт был приобретен Кузнецовым в 1971 году на гонорары от издания романа “Бабий Яр” на английском и других языках. — П.М.), я увидел у него открытую машинку с листом бумаги. Он перехватил мой взгляд и признался, что — да, пытается сделать что-то совсем новое, не в стиле проклятого соцреализма. Еще месяца через полтора сунул мне в руки пачку машинописных страниц и ворчливо попросил:

— Если есть терпение — прочти это и скажи честно.

Он ушел вниз и не появлялся, пока я его не позвал. Рукопись называлась “Тейч файф”, была страниц на восемьдесят, и я не кривил душой, а отозвался без восторга. Сегодня, в дни так называемого постмодернизма, эта повесть, возможно, и прошла бы. Во всяком случае, она была ни капельки не хуже, чем романы Саши Соколова или, скажем, Нарбиковой. Но тогда мне показалось, что Толя просто “делал модерн” без особого смысла или глубины. И он, насколько мне известно, эту рукопись никому больше читать не давал».

Вот ещё из статьи Павла Матвеева о романе Кузнецова: "В 2004 году в издающемся в Израиле русскоязычном журнале «22» («Двадцать два») были опубликованы девятнадцать писем, написанных Анатолием Кузнецовым в 1964—1971 годах его израильскому корреспонденту Шломо Эвен-Шошану...

В письме, отправленном из Лондона 7 апреля 1970 года, и содержится ответ на ранее сформулированный мною вопрос:

«Сам же я <…> полтора месяца сидел, затворившись от мира, и писал, вернее, снимал с пленки и приводил в божеский вид другую вещь, сюрреалистическую, — “Тейч Файв”, которую написал по ночам в Туле, весьма необычную, что-то в традициях Кафки и Орвелла, и так с ней измотался, что даже заболел. Сейчас пока читают друзья в Лондоне, говорят, что здорово, но я пока ничего не знаю».

Выходит, что сюрреалистический роман был написан именно в Советском Союзе, а в Англии Кузнецов его только редактировал (возможно, частично переписывал), приводя текст, как он писал Эвен-Шошану, «в божеский вид». И происходило это еще не в хайгейтском его доме, купленном год спустя, а на одной из съемных квартир, на которых беглый писатель проживал в течение первых полутора лет своего английского десятилетия.

Полагаю, вопрос закрыт."

Очень странно себя вёл Анатолий Кузнецов. Леониду Владимирову говорил, что он не читал много из западной прозы 20-го века. А своему израильскому переводчику он пишет, что по ночам писал в Туле вещь, необычную в традициях Кафки и Оруэлла. То есть, находясь в СССР, он, вероятно читал и Кафку, и Оруэлла. И многие другие книги. Продолжение темы последует в следующих постах.
Collapse )

Очерки Александра Зорина о повседневной жизни священников в провинциальной России

Решил разместить несколько очерков из книги писателя Александра Зорина "От крестин и до похорон - один день" М.: Новый хронограф, 2010
На мой взгляд, очень интересно, живо написанная и объективная книга.


ВИДЕНИЕ ЧАШИ СВЯТОГО ГРААЛЯ
- Вы какого года, Александр Иванович? О, я вам в сыновья гожусь! - говорит отец Николай, возвышаясь надо мной отвесным утесом. В нем два метра роста и метр поперек. Но, несмотря на тучность, он быстр в движениях. Облачает в боксерские перчатки сына, себя и ловко подставляет бока под его комариные удары. "Сдаюсь! Сдаюсь!" - кричит он, запыхавшись, и плюхается на диван.

- Надо бы бегать начать, а то я совсем обегемотился. Но прихожане мои испугаются, разбегутся от бегающего батюшки, - улыбается он. - Степенство и благолепие, по их мнению, - враг спортивным упражнениям. Это пасторы там всякие и ксендзы катаются на велосипедах, а для нас, православных, сие есть кощунство.

Книжные полки в его кабинете пленили меня с первого взгляда. Рядом с "Добротопюбием" и Святыми отцами соседствуют Федотов, Бердяев, Марцинковский, Александр Мень.

- Я все книги Александра Меня прочитал, ничего антиправославного в них не нахожу. Как, между прочим, и наш владыка или моя матушка Елена. А им доверять можно.
Collapse )

Интересный диалог на тему "литературного вещизма"

Интересный старый диалог прозаика Дмитрия Данилова и критика Яна Выговского

https://syg.ma/…/dmitrii-danilov-ritorika-eto-nashie-privyc…

Ян Выговский: Тема нашего разговора — «литературный позитивизм», или «возврат к вещам». Мы понимаем, что объективация и убывание субъекта подразумевает перенос внимания на саму точку проявления объекта per se. При этом появляется видение особого свойства, оптика которого может изменяться в зависимости от обстоятельств, будь то риторических, влияющих на направленность взгляда, или топологических — самого объекта. Первый вопрос к тебе: как ты характеризуешь свой метод видения и как оно влияет на видимую перспективу нематериального производства культуры?
Collapse )

Глава из мемуарной книги Николая Климонтовича об истории с альманахом "Каталог" (конец)

Раввин был очень крупный гном. И борода у него была крупная, черная, с проседью. Он говорил, что она отросла, когда ему сравнялось три года, а уже к семи в ней появились серебряные нити. Раввином его звали за то, что писал он свои песни на манер псалмов. Причем были у него весьма причудливые произведения, которых никто из гномов толком не понимал. Скажем, такое:

Вечерняя молитва Ложкомоя

Ты слышишь, слышишь меня,

Ложкомой мой правды моей,

Дал мне силы домыть,

Так помилуй.

Понимать никто не понимал, никто не ведал даже, кто такой Ложкомой, но чудилось в песнях Раввина нечто значительное, крупное, как он сам. Легкомысленный Красавчик, правда, во хмелю задорно утверждал, что Раввин самый обыкновенный графоман, и тогда Плешивый сердился и ворчал, что не нам судить ближнего своего, что и без нас судей там, наверху, найдется, хоть отбавляй.

Как и Прусак, Раввин водки тоже не пил. И тоже - по здоровью, у него была язва. Зато он всегда носил с собой бутылку кефира и пакет чищеных грецких орехов. Раввин очень-очень любил всяческих белоснежек, как правило, из своего же НИИ, где служил младшим научным сотрудником, хоть и имел степень кандидата химических наук,- гномы вообще, как известно, очень сноровисты по дамской части. Раввин беспрестанно жевал орехи - для повышения потенции. При всем том это был прекрасный и нежный семьянин, отличный муж, заботливый отец и внимательный сын. Семья из четырех человек - Раввин, его хрупкая жена с несколько трагическим взглядом терпеливой козы, прыщавый сын-школьник и больная теща - занимала вполне приличную по тем временам кооперативную пещеру, всю пропахшую особым настоявшимся домашним духом: это были запахи лекарств, застарелых болезней, лежалого белья и старенькой мебели, которую протирали уксусом.

Здесь была и еще одна особенность - тут и там стояли ветхие, ободранные чемоданы, баулы, тюки, а между ними связанные в пачки книги по электрохимии, справочники по электротехнике и англо-русские словари. Все это увидел Плешивый, едва переступив порог жилища Раввина, и его слегка замутило с непривычки.

С Раввином была связана какая-то смутная история: однажды он решился было покинуть подземный мир да и вообще саму нашу страну, но, кажется, передумал. Он говорил, что однажды ночью проснулся в испуге и понял, что если там, наверху, его песни никому не нужны, то и за океаном вряд ли кто-нибудь будет их слушать.

Все это припомнилось Плешивому, и тот подумал, что это нагромождение следы сборов к несостоявшемуся отъезду, следы, которые еще не успели стереться.

Едва Раввин вывел Плешивого на улицу - он не доверял и стенам собственного дома,- как схватил приятеля за рукав. Плешивый еще и слова не успел произнести, как Раввин выпалил:

- Надо что-то срочно предпринимать!

И это притом, что Раввин был очень рассудительный гном, не склонный к авантюрам. Но что делать: по-видимому, псалмы требовали выхода, рвались наружу, ведь даже самым осторожным гномам в какой-то момент становится невтерпеж спеть как можно более громко, чтобы их услышали далеко за пределами их подпольной обители.

У Раввина была одна особенность: если он говорил возбужденно, то изо рта у него летели маленькие фонтанчики слюны. Вот и теперь, когда он прокричал в лицо Плешивому надо что-то предпринимать, несколько капелек Раввиновой слюны застряли у Плешивого в бороде. Плешивый тайком утерся; ему стало ясно, что Раввин готов присоединиться к Плану хоть сию минуту.
Collapse )

Один "странный" питерский прозаик о другом "странном" питерском прозаике. Алексеев о Базунове

Случайно купил в каком-то обычном книжном магазине книгу прозу писателя из ленинградского андеграунда 1960-1980-х годов - Владимира Алексеева, вышедшую в 2018-м году в питерском издательстве "Лимбус-пресс"
Я всё хотел с ним познакомиться, когда бывал в Питере. Были у нас с с ним общие знакомые, тоже писатели из мира ленинградского литературного андеграунда, но не успел.
Владимир Алексеев умер в октябре 2016-го года.
Я признаюсь читал не так много прозы Владимира Алексеева.
Первый раз мне его проза попалась в парижском журнале "Ковчег",издаваемым Николаем Боковым.
Потом попадались его тексты в других эмигрантских изданиях и в самиздатских питерских журналах типа "Часы" и "37".
Недавно приобрел книгу Владимира Алексеева, изданную в питерском издательстве "Лимбус-Пресс"
Тираж - 700 экземпляров.
Немного, но всё же явный прогресс.
Алексеев много издавался в 1990-е и в 2000-е годы, но в маргинальных изданиях.
Тиражом десять, а то и пять экземпляров.
И от своих оценок его прозы воздержусь до тех пор пока не прочту его прозу в большом количестве.
Мои знакомые питерские писатели из рядов "неофициальных писателей" 1970-1980-х годов его очень высоко ценят.

Как я уже упомянул выше первый раз я прочёл его прозу в 1979-м году в парижском журнале "Ковчег".
Я его тогда перепутал с другим прозаиком - Валерием Алексеевым.
Которого советовали почитать мне мои друзья, книжные эстеты и гурманы.
Валерий Алексеев печатался в СССР. В журнале "Юность". И книги у него выходили в советских издательствах.
Тоже "странный" писатель.
И жил он в Москве.
А Владимир Алексеев напечатал несколько рассказов в ленинградских альманах 1960-х годов, а потом печатался только в "самиздате" и "тамиздате".

Владимир Алексеев
На фотографии - прозаик Владимир Алексеев
Collapse )

Рассказ Рюрика Ивнева "Владивостокский старик"

Ивнев Рюрик

Когда я в 1970-е годы жил во Владивостоке, то поэт Рюрик Ивнев посетил этот город.
Второй раз в жизни.
После того как жил во Владивостоке в течении почти четырех лет в конце 1920-х годов.
Это был, кажется, 1975-й или 1976-й год.
Может быть, даже 1973-й или 1974-й.
И Рюрика Ивнева показали по Приморскому телевидению.
Возможно, это даже был прямой эфир.
Collapse )