Category: животные

Category was added automatically. Read all entries about "животные".

Несколько стихотворений Назыма Хикмета

Стихи Назыма Хикмета http://www.turkevim.com/blog/nazim_hikmet/2011-02-25-50

Полночь. Последний автобус

Полночь. Последний автобус.
Кондуктор выдал билет.
Меня дома не ждет
ни черная весть, ни званый обед.
Меня ждет разлука.
Я иду разлуке навстречу
без страха и без печали.
Великая тьма подошла и встала со мной рядом.
Меня теперь не обескуражит
предательство друга —
нож, который он в спину всадит,
мне пожимая руку.
И не в силах меня спровоцировать враг.
Я прорубался сквозь заросли идолов.
Как легко они падали наземь!
Все, во что я когда-то верил,
я снова проверил на зуб...
И теперь — как ни жалко это, —
я увлечься больше не в силах
ложью, даже самой красивой.
И не пьянят меня больше слова,
ни мои слова, ни чужие.

Перевод: Радий Фиш
Collapse )

Михаил Агурский о нравах Москвы 50-х годов

Оригинал взят у v_strane_i_mire в Михаил Агурский о нравах Москвы 50-х годов
Из мемуаров Михаила Агурского про нравы Москвы 50-х годов - http://krotov.info/library/01_a/gu/rsky_05.htm

" Пойдем в "Три ступеньки"!

Это была популярная пивная на Берсеневской набережной возле Третьяковки.

- А чего там делать?

-Я тебе англичанина покажу из посольства. Он каждый день ходит, заказьюает кружку пива, стоит целый вечер и слушает, что говорят.

"Три ступеньки" оказались грязной забегаловкой, где можно было только стоять. Англичанин уже был на посту. Додик объяснил, что с ним вместе - английский летчик. Дипломат окинул Додика презрительным взглядом, принимая его за агента ГБ. За соседней стойкой пристроился грязный алкаш, который еле стоял. Беседуя с приятелем, англичанин внимательно наблюдал за происходящим, но не вступал ни в какие разговоры с русскими. Теряя человеческий облик, алкаш полез брататься с англичанином. Дипломат презрительно оттолкнул его, и тот грохнулся, потеряв равновесие. Спустя некоторое время появилась статья, обвинявшая одного из сотрудников английского посольства в том, что он смотрел на СССР через пивную кружку.

Сейчас Додик пришел за другим. Против него было возбуждено уголовное дело. Он попросил: "Приходи на суд! Оденься получше, но не говори ни слова. Так надо!" Добрейшие родители Додика, сами того не замечая, споили сына, ибо отец его, будучи главным садоводом, держал у себя бочку с вином.
Collapse )

Современная грузинская проза в переводах Анны Григ - Тамри ПХАКАДЗЕ Я, УЛИТКА

http://reading-hall.ru/publication.php?id=10324


Тамри ПХАКАДЗЕ


Я, УЛИТКА

Иногда мне кажется, что я одна такая… единственная и неповторимая. Что под синим небом нет никого, такого же неповторимого… среди четвероногих, двуногих и даже безногих. Ведь я улитка. И я взяла на себя… взяла на себя что-то такое, чего бы никто… чего бы никогда…
О Господи, как трогательна эта трепещущая прозрачная зелень!..
Ползу куда-то… в никуда… Просто ползу и чувствую на спине то, что взвалил на меня Ты, Господи, — мой дом! Мою крепость! Мою тяжелую, но дорогую ношу… такую тяжелую!.. и такую дорогую!.. И ползу я, Господи, оставляя след… И этим Ты выделил меня среди остальных. Ползу со своей тяжелой и дорогой ношей и оставляю за собой след, и все знают — что здесь проползла я и оставила блестящий и тонкий, едва заметный след… веселый и печальный в то же время.
А наверху повсюду небо. Большое и синее. Я способна увидеть только малюсенькую его часть, потому что не могу поднять голову… только глазами ворочаю изо всех сил, но получается смотреть не вверх, а вперед, вдаль, и вижу только скопившуюся синеву, надо мной же шелестят ветвями огромные деревья, и летают птицы… Но солнце… Господи, велико бремя, возложенное Тобой на мои плечи! Так велико, что вот-вот меня раздавит… И ведь сколько всего я не видела, не ощущала, всего того, что есть там… где нет меня.
Collapse )

Повесть Николая Тихонова "Вамбери"( продолжение)

Через месяц пароход "Прогресс" вез Вамбери в Трапезунд, город на Чёрное
море, откуда можно караванным путем попасть в Персию.
Вамбери высадился в Трапезунде. Он пересек страну курдов, где высокие
дикари, нищие и храбрые, хвалятся конями и оружием.
Нападая на караван, они стреляли с коня, и так метко, что могли отстрелить
пуговицу, не задев всадника.
Вамбери проехал желтый Тавриз, где на базарах галдят четыре страны света,
проехал голубое Урмийское озеро, Казвин, похожий издали на свадебный
шоколадный торт, и приближался к Тегерану.
Collapse )

Текст повести Евгения Дубровина "В ожидании козы"

Очень интересный, хотя и не ровный, прозаик Евгений Дубровин.
Был популярен у "знающих людей" в 70-80-е годы.
Критики о нем практически не писали.
"В ожидании козы" считается его лучшим текстом.
http://e-libra.ru/read/149053-v-ozhidanii-kozy.html

"Он набросился на Вада и стал срывать с него одежду. Вад дрался как тигр, но силы были слишком неравны.

Со мною Ему пришлось повозиться: я был рослее и крепче брата. Мне даже удалось опрокинуть Его на солому, но это была случайность.

Потом Он принес банку с колесной мазью и обмазал нас вонючей жидкостью. Мы были брошены на солому в куриный закуток. Калитку Он закрутил толстой проволокой. Его пальцы смяли проволоку, как солому. Позже я попытался раскрутить ее, но не смог отогнуть даже конец.

В закутке было очень жарко. С одной стороны – стена сарая, с двух – высокая каменная ограда сада. Сверху – клочок неба с раскаленной сковородкой солнца, внизу – горячая солома. Он знал, куда посадить.

– А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а, – затянул Вад.

Он был очень упрямый, мой младший брат Вад. Он мог часами тянуть одну какую-нибудь ноту. Средневековые фанатики не годились ему в подметки. Кто из них смог бы простоять в роднике два часа босым? А мой брат простоял, даже не на спор, а просто так, из упрямства. Для испытания своей воли брат выжег у себя на руке увеличительным стеклом букву «В». Когда рука у него шипела и дымилась, он лишь смеялся страшным смехом. Впервые его упрямство обнаружилось в раннем детстве. Когда Ваду сравнялось четыре года, он неожиданно перестал разговаривать. Перепуганная мать стала таскать его по больницам. Врачи проделывали с Вадом всякие фокусы, но он оставался нем.

Так продолжалось около месяца. Мы уже стали привыкать к мысли, что Вад по какой-то причине сделался глухонемым, как вдруг мой брат опять заговорил. Оказывается, все это время он молчал нарочно: обиделся на мать, когда та вечером не пустила его гулять на улицу.

Из упрямства Вад делал все наоборот. «Перечил», как говорила мать. Например, скажешь ему:

– Пошли в лес.

Вад тут же отвечает.

– Нет. Я хочу на речку.

Так что, если его надо было позвать в лес, то я приглашал на речку, и получалось все, как надо.

Но любимым упрямством Вада было нытье. Он умел ныть часами. Например, ляжет на пол и твердит: «Дай, дай, дай, дай…» или другое какое-нибудь слово – до тех пор, пока человек не выйдет из себя и не кинется на Вада. А тому хоть бы что. От ругани мой брат становился еще упрямее…

Вот и сейчас. Прошло, наверно, уже часа полтора, а брат все тянул:

– А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а.

Мне давно уже надоело, но Вад даже не охрип. И как он мог драть глотку при такой жаре? Удивительно выносливый человек мой брат, хотя ему всего-навсего восемь лет.

Наконец Вад вывел из терпения Его. А у Него были железные нервы.

Он появился во дворе с кнутом.

– Молчать!

– А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а.

– Я кому сказал!

– А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а.

Свистнул кнут. На вымазанной ноге Вада появилась белая полоса.

– Я кому сказал – молчать!

– А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а.

Он стеганул второй раз, точнее. Вад даже не пошевелился.

– Это не дети, – сказал Он. – Это звери.

Хлестать Он больше не стал. Наверно, стало жаль кнута, который пачкался о колесную мазь. Он ушел, бормоча и вытирая кнут пыльным лопухом.

Он – это наш отец."

Другие тексты Дубровина - http://e-libra.ru/author/4197-dubrovin-evgenij.html
Collapse )

Разносторонний Байтов - автор "православного детектива" и романа о лесбиянках 30-40-х

http://litrossia.ru/2013/21/08029.html

ЗАПИСКИ ДУМАЮЩЕГО ПРАВОСЛАВНОГО
Неожиданно внушительным по нынешним временам тиражом (10000 экземпляров) вышла в свет книга прозы Николая Байтова «Ангел-Вор».
И почти весь тираж распродан за две недели.
Николай Байтов в 80-х стал одним из основателей известного андеграундного альманаха «Эпсилон-Салон». Первое тиражное издание прозы Байтова появилось лишь в 2011-м году: «Думай, что говоришь», изд-во «КоЛибри», в серии «Уроки русского». В этом же году он стал лауреатом Премии Андрея Белого. Сборник «Ангел-вор», вышедший в «Эксмо», вторая книга прозы Байтова в твёрдом переплёте.
Перелистывая эту книгу, только что выпущенную «Эксмо», я испытал странный набор чувств, самое сильное из которых было удивление. На зеленоватой обложке с голубыми куполами храма за деревьями, с монахом, идущим навстречу читателю, написано «Ангел-вор. Рассказы о церкви» – подозрительное сочетание. Издали обложка неотличима от соседей по магазинной книжной полке, среди которых, например, «Несвятые святые» – бестселлер архимандрита Тихона (Шевкунова). Скажу, забегая вперёд, что у «Ангела-вора» с ними мало общего. То есть много: это действительно книга о церкви, о православии, о Боге. Но при этом она не такая, как они, с какой-то другой литературной планеты.
Collapse )

О прозаике Фридрихе Горенштейне

http://www.peremeny.ru/blog/11097
Фридрих Горенштейн прибыл в Западный Берлин с женой Инной Прокопец и пятимесячным сыном Даном 24 декабря 1980 года. В корзинке при нём была любимая кошка Кристина, которая жалобно мяукала в аэропорту Тегель, перепуганная длительным перелётом. Он рассказывал потом, что к ним подошла знаменитая супружеская пара: Галина Вишневская и Мстислав Ростропович и попросили разрешения погладить кошку, но Горенштейн ответил отказом. «Вас уже ждут», – сказал Ростропович несговорчивому соотечественнику и указал на человека высокого роста, державшего в руках плакат, на котором крупными буквами выведено: «Горенштейн». Так встретила Немецкая академическая служба своего стипендиата. Семью отвезли на квартиру, находившуюся в ведомстве Академии искусств по адресу Иоганн-Георгштрассе 15. Квартира располагалась на последнем этаже и показалась такой огромной, что подумалось по российской привычке, не коммуналка ли это. Но сомнений никаких не могло быть – огромная меблированная трёхкомнатная квартира предназначалась исключительно для семьи Горенштейна. В честь приезда купили бутылку настоящего французского шампанского и распили её.
Именно такая манера начинать разговор с середины или с конца и сбивала с толку многих собеседников. «Недавно был в Москве, – продолжал он, – прошёлся по книжным магазинам. Там на полках лежат любимцы вашей интеллигенции: Довлатов, Окуджава, Битов. А меня нет! Меня издавать не хотят. Говорят, спрос маленький, тираж не окупится». Он говорил спокойно, привычно. И было очевидно, что возражать не следует. А собственно, зачем возражать? Его книг действительно не было в продаже. Обескураживала манера с налету говорить это всё неподготовленному собеседнику. Мы, однако, отнеслись к «дежурному», необходимому монологу спокойно. Взгляд у писателя при этом был как будто оценивающий – взгляд искоса. Впоследствии мне казалось, что Горенштейну даже нравится вызывать замешательство у московского или петербургского гостя полемическими выпадами типа: «любимец вашей интеллигенции Окуджава…» и так далее о других знаменитых современниках. И достигал цели. Это и был его эпатаж: ведь фанатичный культ художника характерен именно для России. Так что бунт писателя против российской интеллигенции и истэблишмента был одновременно бунтом против культа личности, против коллективного преклонения перед признанным авторитетом и в политике, и в искусстве.

Современная грузинская проза - расcказ Тамри Пхакадзе "Я, улитка"

Тамри Пхакадзе

Я, улитка

Иногда мне кажется, что я одна такая… единственная и неповторимая. Что под синим небом нет никого, такого же неповторимого… среди четвероногих, двуногих и даже безногих. Ведь я улитка. И я взяла на себя… взяла на себя что-то такое, чего бы никто… чего бы никогда…
О Господи, как трогательна эта трепещущая прозрачная зелень!..
Ползу куда-то… в никуда… Просто ползу и чувствую на спине то, что взвалил на меня Ты, Господи, - мой дом! Мою крепость! Мою тяжёлую, но дорогую ношу… такую тяжёлую!.. и такую дорогую!.. И ползу я, Господи, оставляя след… И этим Ты выделил меня среди остальных. Ползу со своей тяжёлой и дорогой ношей и оставляю за собой след, и все знают - что здесь проползла я и оставила блестящий и тонкий, едва заметный след... весёлый и печальный в тоже время.
А наверху повсюду небо. Большое и синее. Я способна увидеть только малюсенькую его часть, потому что не могу поднять голову… только глазами ворочаю изо всех сил, но получается смотреть не вверх, а вперёд, вдаль, и вижу только скопившуюся синеву, надо мной же шелестят ветвями огромные деревья, и летают птицы… Но солнце… Господи, велико бремя, возложенное Тобой на мои плечи! Так велико, что вот-вот меня раздавит… И ведь сколько всего я не видела, не ощущала, всего того, что есть там… где нет меня.
Collapse )

СЕЛО МИХАЙЛОВСКОЕ И ЕГО ОБИТАТЕЛИ

Оригинал взят у alexvadim в СЕЛО МИХАЙЛОВСКОЕ И ЕГО ОБИТАТЕЛИ
308,81 КБ
А.Т. Зверев на отдыхе под Дмитровом. фото Вл. Лобанова
                                                        <lj-cut>


СЕЛО МИХАЙЛОВСКОЕ И ЕГО ОБИТАТЕЛИ

«Поедем в село Михайловское!», частенько говаривал Анатолий Зверев, и такси мчало компанию в сторону метро «Кропоткинская», где в старом особняке на улице Рылеева проживал Виктор Сергеевич Михайлов-Романов – художник и чудак, держатель знаменитого притона, в котором собиралась едва ли не вся московская богема 60х-70х. Таксистов Зверев ненавидел «за заносчивость», но метро не любил еще больше, справедливо опасаясь привлечь внимание милиции своим странным внешним видом. Стоянка в то время находилась возле бассейна, на месте которого теперь возведен храм с подземным, говорят, гаражом и рестораном. Однажды, не желая расплачиваться, Зверев закричал на всю улицу: «Караул, насилуют!». По свидетельству Андрея Амальрика, «собралась толпа, подоспела милиция, шофер, молодой парень, только глазами тупо хлопал – и что же, его задержали, а Зверева отпустили». Впрочем, в милицию Зверев попадал постоянно, даже сестра его туда сдавала, а он усы отращивал, чтоб не узнавали – но тщетно, органы не дремали и вскоре после Олимпиады отправили его в «Матросскую тишину», на 39 копеек в сутки. Само же олимпийское лето, когда выселяли из Москвы всех «сомнительных элементов», провел в Яхроме, на даче у фотографа Владимира Лобанова, брата Михайлова-Романова и автора целой фотолетописи жизни замечательного «села». Копали огород, сажали крыжовник, пили водку. Зверев копал в перчатках – у художников нежные руки.
Collapse )