Category: еда

Рассказ Филиппа Бермана "КОСЫНКА В БЕЛЫЙ ГОРОШЕК"

https://snob.ru/profile/30398/blog/109949

ФИЛИПП ИСААК БЕРМАН

КОСЫНКА В БЕЛЫЙ ГОРОШЕК

рассказ

Действие происходит в алтайской степи, в 1957 году, приблизительно в сорока километрах от села Харлово, дальше к югу.
Действующие лица рассказа:

Антонов, разыскивает геодезиста, нужного для разбивки домов.

Настя, 26 лет, живет с двумя ребятишками в небольшой деревне.
Collapse )

"Грузинский" рассказ Максима Горького ( начало)

У Максима Горького, оказывается, есть рассказ на грузинскую тему.
Если его читать поверхностно, то можно расценить его как "антигрузинский".
Но, если читать рассказ внимательно ,знать о мировоззрении Горького и особо обратить внимание на концовку рассказа, то получается совсем другая трактовка "Моего спутника".
"Ницшеанская".
Это ранний Горький, рассказ напечатан в 1894-м году.
Горький тогда находился под сильным влиянием философии Ницше.
Горький явно любуется своеообразным аморализмом своего героя, якобы грузинского князя Шакро, а скорее всего обычным "асоциальным элементом, "босяком", человеком "по ту сторону добра и зла", плюющего на "обывательские нормы жизни".
Collapse )

Рассказ Елены Долгопят Тик и так

Рассказ Елены Долгопят

Тик и так

Это было совершенно безветренным летним вечером. Но при этом казалось, что листья что-то нашептывают. Или он просто приписывал им этот шепот, который слышал, едва уловимый. Шепот как будто висел в воздухе, в летнем вечернем воздухе, теплом, под высоким небом, которое, казалось ему, куда-то движется от земли, и слишком-слишком далеко уже уходит. И он в конце концов затворил плотно окно и задвинул шторы, и тогда вместо шепота услышал тик-так часов, холодный, размеренный звук, и он обратил внимание на циферблат, круглый, под стеклом, на стене. И он так внимательно смотрел на минутную стрелку, что заметил ее движение, которое прежде никогда не замечал, и точно так же он заметил движение часовой стрелки, очень тихое, и ему казалось что это движение что-то к нему приближает неотвратимо. Что не он смотрит на круглый циферблат, а циферблат на него, круглым стеклянным глазом с неподвижным зрачком.
Collapse )

Повесть Николая Тихонова "Вамбери"( начало)

Николай Тихонов
ВАМБЕРИ


ГЛАВА ПЕРВАЯ


ЭТО БЫЛ маленький, хромой еврейский мальчик. Звали его Герман Вамбери.
Семья его ютилась в глухом венгерском городке. Вокруг городка лежали
болота, а в доме Вамбери во все окна и двери стучала нищета. Чтобы не
умереть с голоду, нужно было работать всем - взрослым и малышам. Работу
давали окружавшие городок болота. В них водились длинные и тощие пиявки.
На этих маленьких чудовищ был большой спрос в те времена. Их ставили
больным, и они высасывали больную кровь. Их охотно покупали в аптеках. Они
требовались во множестве. Семья Вамбери продавала пиявок и кормилась этим.
Каждое утро Вамбери, его братья и сестры собирались у большого стола, на
котором копошились груды пиявок. Мальчик отбирал их по длине и толщине,
очищал от слизи и купал в свежей воде. Разобрав, выкупав и разложив пиявок
по холщовым мешкам, дети мыли руки и шли обедать. Мать подавала большой
горшок с горячим, рассыпчатым картофелем.
Collapse )

Рассказ о непростой жизни евреев в Марьиной Роще до революции 1917-го года

НА ЧУЖОМ ПИРУ

1

В настоящее время Марьина роща является составной частью Дзержинского района - одного из многих благоустроенных районов Москвы. Асфальтированные, обсаженные деревьями улицы, универмаги, школы, клубы, кинотеатры, больницы - все как и в других районах советской столицы. В конце прошлого века Марьина роща была такой же органической частью Москвы, как и сейчас, но по каким-то непонятным административным соображениям считалась деревней. Первая половина бесконечно длинной Александровской улицы (ныне Октябрьской) была частью города Москвы, а вторая половина той же Александровской улицы проходила через деревню Марьина роща.

Деревня с благозвучным названием "Марьина роща"

весной и осенью утопала в грязи, летом задыхалась от пыли, а зимой лежала под сугробами никогда не счищаемого снега.

Одноэтажные и двухэтажные домики - в большинстве своем деревянные были до отказа набиты беднотой:
всякого рода ремесленниками, грузчиками, точильщиками, шарманщиками, тряпичниками. Находили там приют также и социальные отбросы большого города - воры, скупщики краденого, фальшивомонетчики, сутенеры и другие темные личности, для которых встречи с представителями власти не были желательны.

Как и в любой другой деревне, всю "власть" в Марьиной роще представлял один-единственный урядник. От него легче было скрыться, а в случае нужды и поладить с ним, чем с многочисленными представителями власти в огромной Москве.
Collapse )

Лев Овалов о большевичке Розе Землячке в серии "Пламенные революционеры"

В серии "Пламенные революционеры" была издана и книга одиозного и загадочного Льва Овалова (Автора странных книг о чекисте - майоре Пронине) о революционерке Розе Землячке. Вот отрывок из нее:

Кафе «Националь»
В своей памяти Землячка нередко возвращалась к одному разговору, состоявшемуся в Лондоне.
После одного из заседаний к ней подошли Гольдблат и Абрамсон, два делегата от Бунда, еврейского социал-демократического союза, возникшего в конце прошлого столетия в западных губерниях России. Очень вежливые и обхо
дительные люди, один быстро воспламеняющийся и в моменты волнения крикливый, другой сдержанный и даже чуть играющий в «мудреца».
— Розалия Самойловна, хотелось бы с вами поговорить, — обратился к ней Гольдблат. — Не уделите ли вы нам сколько-нибудь времени?
Землячка насторожилась. Обходительны-то они обходительны, но после дебатов на съезде она утратила к ним всякую симпатию — они выступали вразрез с той точкой зрения, какую поддерживала и отстаивала Землячка, их речи дышали национализмом, а он претил Землячке еще с гимназических лет.
Collapse )

Из сборника Леонида Коныхова "Киевские рассказы"

http://magazines.russ.ru/kreschatik/2010/2/ko.html

Леонид КОНЫХОВ
/ Москва /

Леонид Коныхов, с которым я дружу вот уже 45 лет, — коренной киевлянин.
Для него родной город — огромный, удивительный, колоритный, реальный и фантастический мир, в котором возможно всё и происходит решительно всё — и события будничные, и настоящие чудеса.
Коныхов сумел, как никто другой, воспеть свой Город, особенно его окраины, знакомые ему с детства.
Не случайно его книга рассказов, изрядно изуродованная цензурой, но всё-таки, с помощью Виктора Некрасова, увидевшая свет при советской власти в киевском издательстве, называется “Там у нас, на Куренёвке”.
Леонид, родившийся в 1940 году, сохранил в своей памяти и замечательным образом выразил в своей прозе давно ушедшую в легенду киевскую жизнь в период с сороковых по семидесятые годы прошлого века — необычайно пёструю, неизменно бурную, всегда странную для пришлых людей и единственно возможную для видавших виды обитателей древней столицы, со всеми её закономерностями и парадоксами, приметами быта и проявлениями абсурда, жестокостью и сказочностью, будничностью и неизменной красотой, вольнолюбивую, необычайно яркую, звучашую горькой и волшебной музыкой ушедшей эпохи.
По существу, на протяжении полувека Леонид Коныхов создавал свой собственный, очень личный, уникальный эпос.
В прежние тоталитарные времена о публикациях на родине большей и лучшей части коныховской прозы нельзя было и помыслить.
Прозу эту Коныхов нередко читал вслух, своим друзьям и знакомым, а в машинописном виде она была доступна для умеренного количества читателей только в самиздате.
По причине драматических для писателя обстоятельств, именно за самиздат и пришлось Коныхову пострадать, отбывая несколько лет тюремного срока.
Эти трудные годы выдержал он мужественно, с достоинством и честью.
Помог и случай: в тюремной библиотеке оказалась единственная изданная книга Коныхова.
“Своего” писателя на зоне зауважали.
Но заточение стоило ему и нервов, и здоровья, хотя на свободе предпочитал он о сложном своём периоде особенно не распространяться.
Коныхов — один из наиболее значительных представителей киевского андеграунда.
Дружбы и знакомства его были обширными.
Входил он и в круг СМОГ’а.
Особенно важной для него, да и для всех нас, была ежегодная летняя жизнь в Коктебеле, где дружеское общение было всегда радостным и творческим, где посреди безвременья и застоя могли мы надышаться чистейшим воздухом настоящей свободы.
В конце восьмидесятых Коныхов переехал из Киева в Подмосковье.
На закате перестройки появились его публикации в периодике, вышла книга прозы.
Живёт он уединённо, в стороне от столичной суеты и нынешнего разномастного хаоса, каждое лето — по давней традиции бывает в Коктебеле, где его помнят, любят и чтят, постоянно и сосредоточенно работает.
Собрание его прозы — это несколько полновесных томов.
Они ждут издания. Для современных читателей великолепная, долговечная проза Леонида Коныхова станет несомненным открытием.

Владимир Алейников

Из цикла “Киевские рассказы”

Все хорошо, мама

Eкатерину Воронину — Ворониху — ударили бутылкой по голове, и она осталась лежать на траве в кустах. Там любили посиживать и выпивать: на подъеме горы, за бараком, среди высоких стеблей волосатых и жестких растений. И там мужчины чего-то, видимо, между собой не поделили. Скорее всего, самое Ворониху. Такое бывало.
Утром соседка, тоже бедовая женщина, нарезала крапиву для домашнего хозяйства и обнаружила Ворониху, пребывавшую в беспамятстве. Когда “скорая помощь” увезла ее в больницу, Петя Воронин, девятилетний сын Воронихи, сходил на то место, где нашлась мать, а он и не знал, что она всю ночь пролежала на земле. Если б он только знал! Ого… Тогда держись… Да разве у Воронихи чего когда поймешь. Может и загулять на сколько-то дней. Трава не расти.
Collapse )

Разумовский о Заднепровье

Обитатели культурного центра города с нежеланием посещают его заднепровскую часть, считая её безалаберной, суетливой, бестолковой и грязноватой. Сюда стекается простой люд со всей нашей области, соседней Белоруссии и иных больших и малых городов страны. Кто продаёт, кто покупает, кто обманывает, а кто и ворует. Слабо ориентируясь в неведомом пространстве, приезжие порой сбивают с толку попавших сюда коренных смолян, которые посещают Заднепровский рынок исключительно потому, что продукты и товары здесь разнообразнее и дешевле, чем по другую, более цивилизованную, сторону Днепра.

Когда-то Колхозная площадь называлась Базарной и представляла из себя большую лужу, в которой плавали пустые пачки папирос Беломор, огрызки и окурки. В центре её красовался аляповитый монумент хрущёвских времён борьбы сельским хозяйством, изображавших трёх весьма мощных колхозниц, держащих в руках свиней и кукурузные початки. Смоляне быстро прозвали этот памятник «Три грации» и стали назначать возле него встречи, отправляясь летними похожими деньками отдохнуть на озерах в Красном бору.

Collapse )

Разумовский о смоленских окраинах

Спустившись вниз от крепостной стены в районе башни Веселухи по крутой горке, вы оказываетесь на патриархальной Рачевке – в царстве роскошных садов, пахучих огородов, красивых старинных домиков за высокими заборами и воротами с тяжелыми кольцами, со злыми собаками за ними. Когда-то посадская Рачевка была весьма криминальным поселком, и сюда не рекомендовалось приходить поздно вечером. Подобно садам здесь вовсю цвели воровские малины, а из окон многочисленных блатхат нёсся блатной фольклор. Ребята с Рачевки враждовали с парнями из Садков, находящихся за Днепром. Нередко случались межрайонные драки. В ход шли колы, дубинки, ножи, а порой и наганы. Без жертв никак не обходилось. Побеждала то одна, то другая сторона великой реки.

Во время тотального безбожья, когда Успенский собор был превращён в музей атеизма, роль собора выполняла Окопная церковь, при которой есть старинное кладбище, где можно встретить могилы купцов разных гильдий.

Collapse )

Баадур Чхатарашвили. Рассказ "Война"

http://www.zapiski.de/text%20html/18/07_Chartaraschvili.htm

Баадур Чхатарашвили Война

Рассказ

НОВЫЙ ГОД

Бутхуз отстрелял последнюю ленту и отложил пулемёт на спинку втиснутой в тело баррикады садовой скамейки. Вороватый порыв запоздалого декабрьского ветра, встрепав волосы убитого утром ополченца, умчался в сторону Эриваньской площади, перекатывая по пути пустые гильзы. От ступеней парламента ползком пробирался седой горожанин. Лавируя между скелетами сгоревших автомобилей, пластун забирал в сторону ближайшего переулка.
Collapse )