messie_anatol (messie_anatol) wrote,
messie_anatol
messie_anatol

Categories:

Про Николая Кочина - автора романа "Девки" ( Окончание)

Сердце мое похолодело… Я чувствовал, как лечу в бездну, и не за что было уцепиться… Сама правда кричала устами полковника, правда жестокая, неумолимая, нагая, с какой встречаетесь только на войне, в тюрьме, в больнице на операционном столе, да на одре смерти, когда и жена и дети уже не считают нужным скрывать неизбежность ужасного конца… Полковник и не думал утешать меня, наверное, он считал это глупостью, пройдя суровую школу военной разведки и много лет лагерей.

— Как же так получается? Я вижу, пайки не съедены у бригадников ваших, значит, сыты… А работают столько же, сколько и мои, — сказал я упавшим голосом. — Если это секрет, то, конечно, — не говорите, не надо…

— Какой между нами может быть секрет… Оба подохнем в лагере. Отсюда мало кто выходил. А если выходил, его загоняли на север, в Красноярские леса, и он там погибал. Конец один, пока жив Джугашвили. Но то, что одному удается здесь, то не удается другому… Ну подумайте, кто же может из голодных и униженных людей выполнить этот объем работ: накопать девять кубометров на человека или отвезти сорок тачек, полных земли, на такое расстояние по ужасным тропам, исковерканным и погнутым, на исковерканных и крайне неудобных тачках? Никто — даже из вольных рабочих… которые привычны к такому тяжелому труду, сыты, одеты и обуты.


— Ну как же, как же получается, что на доске показателей у вас всегда стоит самая высокая цифра выработки?..

— Просто меня боятся в бухгалтерии, и какую бы цифру ни поставил на своей дощечке вольный учетчик, бухгалтер зэка выводит мне в ведомости свою цифру, которая обеспечивает моей бригаде высший заработок… И ту же цифру пишут на доске показателей… Механика больно простая… А если он посмеет иначе… то…

Он спохватился, понизил голос и добавил:

— Словом, я сказал главбуху, что если он хочет вставать утром живым, пусть помнит, что он жив до тех пор, пока в ведомости стоит соответствующая цифра.

Я понял все сразу. Бухгалтер был зэка. Он и спал в этом бараке. А Самсонов был решителен, силен и молод. А я?

— Кто вас будет бояться, писателя, гуманиста? Бригадир — курам на смех. А я имею — двадцать пять лет. Это высший срок. Если даже и пришибу кого, мне только опять добавят до срока, а смертная казнь отменена. Меня всякий боится… Да я и не постою… Я одного уже прикокошил в Норильске… Нарядчика. Об этом вся бухгалтерия знает и дрожит, когда я вхожу. А вы что? А? Да что толковать-то?

Я показал ему записку Секлетеи.

— А? Это другое дело. За баб держись. Это тоже сила. Они себя не пожалеют, а мужика выручат. А водка — это здесь ценнее золота. Водку доярки как расконвоированные в сельпо достают… Водка — дело тоже верное… Только вот совет: не давай учетчику бутылку в руки. Он не возьмет. За вольными тоже слежка здесь, и не знаю, за кем больше. Клади ему бутылку под ту скамейку, на которой он сидит на плотине. Он сам догадается…

И это был совет. Почти каждый день я находил в борозде подле забоя литровку водки, прикрытую свежей газетой. Я извлекал бутылку, подходил сзади к учетчику и клал под скамейку, на которой он сидел, эту литровку. Учетчик, от которого всегда пахло водкой, никогда не оборачивался, и никогда не давал знать, что он что-нибудь знает или понимает. Никогда не обращал внимания на меня, да это запрещалось и по правилам. Мы не сказали друг другу ни одного слова. Но с того дня, как я положил под скамейку литр, выработка бригады увеличилась вдвое. Мы вывозили по двадцать на рыло, да приписывал по двадцать — это была норма. Мы получали уже шестисотки. Бригадники повеселели. Переписка с доярками достигла небывалого накала: я не уставал изобретать эпитеты и любовные фразы, которые, по моему мнению, судя по письму адресата, — могли затронуть их сердце. Я вспоминал бульварные романы, которые прочитал в детстве в глухой темной деревне, которые я читал девкам и которые вызывали у них слезы, воспроизводил в памяти наиболее вычурные и сентиментальные выражения и начал повторяться, впадал в кричащий трафарет. Но неизрасходованная любовь добрых доярок была так горяча, что они не замечали ни деланности письма, ни ремесленнических приемов изготовления, ни кричащих штампов… Они всегда были благодарны авторам (бригадники переписывали мой текст своей рукой). Утром до работы, в обеденный перерыв и вечером перед съемом бригадники гурьбой теснились у берега речки, а доярки с противоположной стороны — и начиналась любовь на расстоянии. Посылали друг другу воздушные поцелуи без конца, двумя руками, поворотами головы, телодвижениями… Визжали, всхлипывали, привставали на месте… И переживали любовные экстазы, ничуть не менее пламенные, чем на близком расстоянии… Лица не были различимы, но этого и не требовалось, каждый и каждая сразу угадывали свою пассию по одежде, голосу, телодвижениям... Любовные страсти в лагере, заметил я, при их неудовлетворенности, держали молодых людей все время в полном напряжении и накале. Нигде так много не говорят о еде и женщинах.

<Не окончено. Королевы дали совет, когда начальник после этого повысил норму еще раз, возить снег. И бригада выпуталась. Ушла на полевые работы. А плотина прорвалась, и возведение ее началось сызнова.>



Публикация Е.Н. Колачевской
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments