messie_anatol (messie_anatol) wrote,
messie_anatol
messie_anatol

Categories:

Странная история с романом Анатолия Кузнецова "ТЕЙЧ ФАЙВ"

Фрагменты, приведённые в этом посте, взяты из романа Анатолия Кузнецова "Тейч Вайф", напечатанные в первом и единственном номере журнала "Новый Колокол", вышедшим в 1972-м году. Главные редакторы Аркадий Белинков и его супруга, бежавшие через Югославию на Запад.
Дальнейшая судьба романа покрыта мраком. Разгадать эту тайну пытался исследователь Павел Матвеев с сайта Кольта.ру - https://www.colta.ru/articles/literature/4269-teych-fayv-pochti-ne-viden
Но так и не разгадал. Вот отрывки из статьи Павла Матвеева: "Решение о бегстве было Кузнецовым глубоко выношено, тщательно продумано и детально спланировано — с учетом всех возможных последствий этого поступка для него лично...

В этот летний день жизнь Анатолия Кузнецова раскололась на две неравные части. Позади осталась та, что была длиной без двух недель сорок лет, впереди — та, которая продлится без двух месяцев десять. В навсегда ушедшей остались пять изданных книг. В только что наступившей — одна. Главная. Свободная от цензуры внешней и внутренней. «Бабий Яр».

Но, как оказалось, главная книга Кузнецова была хотя и главной, но не единственной. Был еще один роман — не документальный, а, как определял его жанр сам автор, сюрреалистический. Под странным названием «Тейч Файв»." (Не только этот роман, но и три великолепных рассказа, опубликованных посмертно - M.A.)"

О романе "Тейч Файв" в своих мемуарах, опубликованных в 1999-м году в журнале "Время и Мы" упоминает коллега Анатолия Кузнецова журналист Леонид Владимиров. Тоже сбежавший в 1966-м году во время поездки в Великобританию: "Свидетельствует Леонид Владимиров — фрагмент из его воспоминаний, опубликованных в 1999 году в журнале «Время и мы»:

«После “Бабьего Яра” он не издал по-английски ни одной строки. Неудержимо читал — все, что я мог достать ему по-русски: Орвелла, Кестлера, Джойса, Бердяева, Шестова, Ильина, Зайцева, Газданова, Пастернака, Солженицына, Белинкова, Конквеста, Синявского, Даниэля... И все больше мрачнел. На мой осторожный вопрос, почему он не пишет, однажды ответил:

— Я теперь, почитав настоящих, понял, что мне марать бумагу нечего. А ведь думал, что — писатель…

Напрасно переводил я ему восхищенные рецензии на “Бабий Яр” <…> — он только досадливо вздыхал и старался сменить тему разговора.


Так прошло несколько месяцев, но однажды, приехав в его новый дом <…> (собственный дом в лондонском районе Хайгейт был приобретен Кузнецовым в 1971 году на гонорары от издания романа “Бабий Яр” на английском и других языках. — П.М.), я увидел у него открытую машинку с листом бумаги. Он перехватил мой взгляд и признался, что — да, пытается сделать что-то совсем новое, не в стиле проклятого соцреализма. Еще месяца через полтора сунул мне в руки пачку машинописных страниц и ворчливо попросил:

— Если есть терпение — прочти это и скажи честно.

Он ушел вниз и не появлялся, пока я его не позвал. Рукопись называлась “Тейч файф”, была страниц на восемьдесят, и я не кривил душой, а отозвался без восторга. Сегодня, в дни так называемого постмодернизма, эта повесть, возможно, и прошла бы. Во всяком случае, она была ни капельки не хуже, чем романы Саши Соколова или, скажем, Нарбиковой. Но тогда мне показалось, что Толя просто “делал модерн” без особого смысла или глубины. И он, насколько мне известно, эту рукопись никому больше читать не давал».

Вот ещё из статьи Павла Матвеева о романе Кузнецова: "В 2004 году в издающемся в Израиле русскоязычном журнале «22» («Двадцать два») были опубликованы девятнадцать писем, написанных Анатолием Кузнецовым в 1964—1971 годах его израильскому корреспонденту Шломо Эвен-Шошану...

В письме, отправленном из Лондона 7 апреля 1970 года, и содержится ответ на ранее сформулированный мною вопрос:

«Сам же я <…> полтора месяца сидел, затворившись от мира, и писал, вернее, снимал с пленки и приводил в божеский вид другую вещь, сюрреалистическую, — “Тейч Файв”, которую написал по ночам в Туле, весьма необычную, что-то в традициях Кафки и Орвелла, и так с ней измотался, что даже заболел. Сейчас пока читают друзья в Лондоне, говорят, что здорово, но я пока ничего не знаю».

Выходит, что сюрреалистический роман был написан именно в Советском Союзе, а в Англии Кузнецов его только редактировал (возможно, частично переписывал), приводя текст, как он писал Эвен-Шошану, «в божеский вид». И происходило это еще не в хайгейтском его доме, купленном год спустя, а на одной из съемных квартир, на которых беглый писатель проживал в течение первых полутора лет своего английского десятилетия.

Полагаю, вопрос закрыт."

Очень странно себя вёл Анатолий Кузнецов. Леониду Владимирову говорил, что он не читал много из западной прозы 20-го века. А своему израильскому переводчику он пишет, что по ночам писал в Туле вещь, необычную в традициях Кафки и Оруэлла. То есть, находясь в СССР, он, вероятно читал и Кафку, и Оруэлла. И многие другие книги. Продолжение темы последует в следующих постах.




* * *

https://www.colta.ru/articles/literature/4269-teych-fayv-pochti-ne-viden

https://vtoraya-literatura.com/publ_896.html

АНАТОЛИЙ (КУЗНЕЦОВ)

ПОПЫТКА СПАСЕНИЯ

Главы из романа «Тейч Файв»

КОГДА ВСЕ БЫЛИ СЧАСТЛИВЫ
Это произошло в Токио, в районе Елисейских полей,
между Бродвеем, Пикадилли и Красной площадью. Это я там
метался в треугольнике.
Потом я убедился, что это было предчувствие, но сперва
принял его за сердечную недостаточность, вот ведь как бывает.
Мне не хватало кислорода, я посмотрел на небо: откуда
плывут тучи, и я пошел в ту сторону. Блуждал довольно
долго, переходил улицы при зеленом свете, пил кофе в автомате. Потом сидел у фонтана, который не работал — на бетонном замусоренном дне были зеленые лужи. Среди них сидел
белый испачканный котенок, которого, вероятно, кто-то принес
утопить и бросил, и по бетонным стенкам котенок выбраться
не мог; выбившись из сил, он застыл в ожидании чего-нибудь.
Когда с юга дует ветер, очень трудно жить в северной
части города: туда наплывает все, что уж переработано городом, ущелья улиц и парки наполняются смогом, умирают
голуби и астматики, вы мечетесь без кислорода, как мышь под
стеклянным колпаком, из-под которого выкачивают воздух...
Тучи плыли с юга. Я думал, что на метро смог выехать
максимально на юг и заторопился к станции.

Переходя Вацлавскую площадь, я заметил, что она сегодня
особенно многолюдна, но не придал тому значения. На ней
что-то выстроили, какие-то роскошные ворота, алые от флагов, транспарантов и цветов, но толпа была такая густая, так несла, меня пронесли сквозь ворота, я и не разглядел ничего. А когда разглядел, было поздно.
Оказывается, это был вход в стандартный соцлагерь. Надо же, так по рассеянности попасть! Но, впрочем, это меня не очень убедило.
Города, автомобили, самолеты, книги, лагеря, кинотеатры,бойни, реки и горные ледники, столько-то миллиардов населения — это для меня половина мира. Она шумит и калейдоскопирует, и я тоже верчу своё беличье колесо, вношу свой
вклад, в частности, езжу на самокате по проволоке, за что и
получаю деньги, но это ещё только полмира. Для того, чтобы
мир стал полным, нужна вторая его половина. Иначе я не
пойму, зачем тогда вообще и эта первая нелепая половина,
зачем вообще я и мой странный зазубренный мир?
Лагерь бы огромный. Шестиметровые дюралевые столбы
великолепно никелированной колючей проволокой уходили за
горизонт и терялись неведомо где. Идеальный ряд бараков под шиферными крышами; посыпанные свежим песком аллеи; перед каждым бараком — газончик. Кое-где были
клумбы с пышными георгинами в центре, а вокруг них высажена гвоздика в форм звезды, очень красиво.
Шли спокойные цепочки людей. Все был заняты: там
нужно оформить визу, там привить оспу, там поставить печать, там сдать отпечаток пальцев, — такой упорядоченный, приятный ритм. Никаких задержек или волокиты, как выдача
жалованья в образцовой бухгалтерии: там моментально находят ведомость, в другом месте вашу личную карточку, в третьем — щелк, щелк! — подсчитан и удержан налог, далее выписывается ордер, потом вы несете на подпись к главбуху, затем
очередь к кассе...
И вот колонна, в которой был я, подошла к цели. У всех
у нас было сознание важности дела, чувства долга, у всех без
исключения. Военная охрана следила за общим порядком,
надзиратели — чтоб не было пробок в очереди, служители у
автоматов смерти внимательны, стариков поддерживают под
локоть, помогают пройти детям, чтоб поток двигался, не
задерживаясь. А мы, колонной, значит, были направлены на
эту процедуру — уничтожение.
Мы тоже оказались захвачены общим ритмом, старались
споткнуться, проходить без заминок. Если кто-то спотыкался , сзади раздавались голоса: «Ну, что там? Заснули? Давай, проходите!»
Надзиратели монотонно повторяли: «Следующий... Следующий...»
Я двигался мелкими шажками, сдавленный со всех сторон,
наступая на чьи-то пятки ( мне наступали), нетерпеливо
вытягивая шею, чтоб рассмотреть, как же ОНО устроено.
Оказывается, они приспособили готовый вход в метро
«Арбатская». Не старая, а новая станция, у неё ещё такой
помпезный вход с просторным величественным вестибюлем,
полным бронзы.
Ряд автоматических пропускников с фотоэлементами, эти
стояки, между которыми проходя в метро по одному, — были
переоборудованы теперь под автоматы смерти. Их было десятка полтора.
Колонна разделялась на пятнадцать ручейков, и ежесекундно между стоякам проходило сразу пятнадцать человек.
Щелк! — и все пятнадцать получают нечувствительную, но
абсолютно смертельную дозу облучения. Результат наступает
через шестьдесят секунд. Во и все. Ужасно просто и, главное,
экономично.
Подивился я, даже преисполнился чем-то вроде восхищения наукой и изобретателями. Главная сложность, видимо, заключалась в том, чтоб добиться точности остановки сердца
— через минуту, секунда в секунду. Но для этого мы должны
были пройти дальше.
Тут подошла моя очередь, и я прошел, как проходят в
метро, почти автоматически. Тут размышлять некогда, все
идут — доза, доза, доза. Только лампочки мигают, да топот
ног, и сзади тебя нетерпеливо подталкивают.
И только оказавшись по ту сторону стояков, я вдруг
остановился и охнул. Я словно проснулся — и всем телом,
каждой жилкой и клеткой своей понял, что во мне ведь уже
ДОЗА.
Мне, выходит, осталось меньше минуты. Сердце моё остановится, я буду труп, а стрелка секундомера бежит один круг.
Но погодите! Я умру, зачем? А они, эти надзиратели, будут себе стоять дальше и говорить «Следующий», а когда смена кончится, пойдут усталыми домой к телевизорам, по пути
в магазине купят телятину для супа и молоко в пакетах...
В течение одной тысячной доли секунды я подумал следующее:
Скорее смотри вокруг, побольше посмотри, ведь это последняя возможность видеть, вообще последнее, что я вижу, а ведь
я не растратил жадный интерес к миру. И я просто так,
алчно стал смотреть глазам на все, что видел, мне оставалось
ещё секунд сорок пять.
Далее я подумал: а вдруг... этого не случилось? Допустим, когда я проходил, фотоэлемент заело, и никакой дозы я не получил? Вот уж двадцать секунд, а я ничего не чувствую.
Моё сердце замерло в отчаянном счастье от такой головокружительной вероятности, но я тут же понял, что автоматика нынче совершенна, ещё тридцать пять секунд — и ОН дойдет до сердца. Случайно не получить дозу — это всё равно
что выиграть сто тысяч в лотерею.
На меня строго крикнули, так, для порядка: мол, очкастый, тебе говорят, чего стал? Усталые скучные женщины в форменных фуражках, стоя вдоль потока получивших дозу,
монотонно повторяли:
— Не задерживайтесь. Проходите. Здесь нельзя задерживаться.
Это было совершенно правильно. Если бы все задерживались, то выросла бы чудовищная гора мертвых тел. Но минута на жизнь затем именно и давалась, чтоб каждый мог
дойти до приемного круга. Там — падать. А дальше уже
конвейеры, транспортеры, автоматика, не ваш дело. Вы только
до круга, а поэтому, граждане, товарищи, господа, мадам
месье, леди и джентльмены, пане и панове, не нарушайте,
будьте сознательны, выполните ваш долг.
Толпа захватила и понесла меня, минута была на исходе,
а до круга ещё далеко... ( в это момент я увидел тебя. Ох,
черт возьми, как же поздно я тебя увидел!..).
Да, в это момент я её увидел, — и сразу понял, кто она.
Тихая толпа, плотная, текучая толпа, это уму непостижимо,
как в такой толпе можно что-нибудь рассмотреть или кого-то
встретить.
Потом У говорила, что с не было примерно то же. Это
как в руках археолога соединяются две части разбитого амулета, и нет сомнения, что они составляют одно целое.
— Дьявол с ним, с и кругом, — закричал я, быстро
проталкивая её вон из людского потока. — У нас секунд пятнадцать. Ещё можно успеть.

Она даже не отвечала, так спешила, и вот мы выбрались,
тут ещё стояла голубая полотерная машина, оставшаяся от
метро, мы хотели возле неё встать, но женщины издали закричали: мол, стиляги проклятые, плесень, зачем нарушаете, залился трелью милицейский свисток...
А ещё было секунды четыре, я из всех сил дернул У за
руку, и мы прыгнули на эскалатор. Чудеса: он работал и шел
вниз. По нему, оказывается, спускали вниз вещи — сумки,
портфели, корзинки, словом всё, что оставалось от смертников.
Тут мы стали смотреть друг на друга, а мимо поплыли наклонные светлые стены туннеля.

— Я люблю тебя, — сказал я.

— Я люблю тебя, — быстро-быстро сказал она, и если
она этого не сказала, то, видимо, упала бы, потом что
секунды истекли.
Но ей нужно был время, чтоб сказать. И это её спасло.
Понимаете, ведь оказывается, всё ЭТО — чистейшая, наглейшая, беспардоннейшая халтура! Доза работает, вы видите, что не все работает — и сами послушно валитесь. Это
гипноз.
То, что случилось с нами, не было чудом — просто мы
свернули в направлении, не предвиденное инженерами. И вы
все, пожалуйста, знайте: НАДО НЕ ПОВЕРИТЬ. Все падают,
а вы не падайте. Не верьте.
Мы смотрели друг на друга и не верили своим глазам. Мы
выиграли в лотерее сто тысяч, миллиард, жизнь. Уход по
лестнице всё дальше вниз, мы спешили, протискивались между
сталагмитами, потом уперлись в гору чемоданов и корзин
с мандаринами, вероятно остались они от каких-нибудь грузин, перебиравшихся с Курского вокзала на Центральный рынок
и вляпавшихся. А дома жены ждут.
Жутко выглядела эта движущаяся вниз лестница без
людей, но заваленная вещами, чудовищно бесконечная. Светлая труба туннеля терялась внизу в голубоватой дымке. Грохотал и поскрипывал каток по ступенями.
Я понял, что нам придется ехать далеко, примерно в
район центра Земли, а система пересадок там запутанная,
переход за переходом, но, к счастью, указатель ещё не сняли,
и мы благополучно добрались до последней площадки со
стрелой:

«ДО ЦЕНТРА ЯДРА 500 м.
НКВД, КПССКГБ, с-п-у-д.»

Мы, с-п-у-д, НКВД, КПССКГБ, запыхались, как черти. Я
взял У за локти, задержал у гейзера: теперь уже не опасно,
пятьсот метров можно и пешком пройти.

— Здравствуй, — сказал я.

— Здравствуй, — знаком был мне её голос, я слышал
его всю жизнь.

— Как тебя зовут? — спросил я, скорее ради формы.

— У.

— Тебя долго не было.

— Я только сегодня приехала.

— Невозможно было достать билет?

Она кивнула, глядя на меня глазами, полными боли.
Я вспомнил, что по Моральному Кодексу ЗАГ (Запись
Актов Гражданского Состояния) мне сейчас предписано потребовать у неё удостоверение личности, сверить её личность с
фотокарточкой, проверить наличие печатей и подписей, не
просрочен ли штамп и внятно, разборчиво произнести:
«Хайль высокоидейный социалистический брак,
Во имя священного долга перед Государством,
С уплатой всех пошлин и гербовых сборов!»

На что она отвечает:

«Зиг хайль! Будем готовы к борьбе за мир во всем мире!» мы тут же отправляемся к постовому милиционеру, чтобы он засвидетельствовал.
Но я вспомнил, как из-за этого самого чувства долга чуть
было не отправился на тот свет... Оглянулись: нет милиции,
нет полиции, нет жандармерии. Свобода.

— Перебежим?

Мы побежали на красный свет.
Судьба нарисовала это так:

X
- A - N - Z
Y

X — Черт угораздил меня родиться на этой стороне земного
шара, откуда не выпускают без виз.

Y — Тебя угораздило родиться на противоположной стороне
земного шара, где не продают билетов.

— Алый соцлагерь на Елисейских полях со станцией метро
«Арбатская» в светлом будущем, когда все люди, наконец, станут счастливыми.
N — Нижняя станция со стрелой: «До центра ядра 500 м.>>
Непрестанно Культивируйте Ваш Долг, Крепите Политическую Сознательность Стремления К Грандиозному Будущему, Соблюдайте Правила Уличного Движения».
NZ — Счастливый, красно-оранжевый путь вплоть до лиловой части спектра, то-есть чудо без правил ориентации вверх.
Z — Светофор.

СОБОРОВ НЕ БЫВАЕТ

— Что это? — спросил я у тебя тогда. — Почем кусок
древней книги?

Ветер бы дружелюбный, оттуда, с равнины, и я помню,
далеко-далеко внизу блестели золотой точкой купола. Наш
столик был без скатерти, стулья плетеные, все насквозь продувалось этим поразительно дружелюбным ветром и платье
шевелилось у тебя вокруг колен.

— Они остались, — сказал ты. — Редко, но если пристально смотреть, то видно. Хочешь?
пристально посмотреть на место, которое ты зажала
пальцем, и узнала его, это был «Чума» сожженного писателя
Камю:
«ВСЕ ЗЛО, СУЩЕСТВУЮЩЕЕ В МИРЕ, ПОЧТИ ВСЕГДА
ПРОИСХОДИТ ИЗ НЕВЕЖЕСТВА, И ДОБРАЯ ВОЛЯ, ЕСЛИ
ТОЛЬКО ОНА НЕ СОЧЕТАЕТСЯ СО ЗНАНИЕМ, МОЖЕТ НАДЕЛАТЬ СТОЛЬКО ЖЕ ВРЕДА, СКОЛЬКО И ЗЛОБА. ЛЮДИ СКОРЕЕ ДОБРЫ, ЧЕМ ЗЛЫ, НО, ПОИСТИНЕ, ДЕЛО ВОВСЕ
НЕ В ЭТОМ... НАИБОЛЕЕ БЕЗНАДЕЖНЫЙ ПОРОК — ЭТО НЕВЕЖЕСТВО, ВЕРЯЩЕЕ, ЧТО ОНО ВСЕ ЗНАЕТ, И ПОТОМУ РАЗРЕШАЮЩЕЕ СЕБЕ УБИВАТЬ».

— Тогда выпьем? — сказал я.

Мы чокнулись стаканам с прозрачно-зеленым балатонским вином.

— Хочу, — сказала ты, — чтобы мы ещё девять тысяч
раз сидели так. На Амазонке, на Байкале, в Австралии, на
Огненной земле.

— В тайге.

— Под горой Килиманджаро.

— Увидеть в саваннах львов.

— Ты знаешь, как ловить львов?

— Знаю. За лапы и уши.

— Нет, неудобно. Нужно идти в пустыне с чайным ситечком и просеять песок. Песок отсеется, останутся львы.

— Этого я не умею, — признался я. — Я больше по гиенам.

— Фу! Они неприятны, думаю?

— Как ты полагаешь, сколько в мире убийц, верящих,
что они всё знают?

— Три миллиарда.

— Я рад, что мы встретились. Там, в центре Земли, это
было хорошо. Девять тысяч дней, это сколько лет? — Сейчас скажу... Двадцать пять.

— Всего?

— Ну, при современном расцвете культуры — это неслыханная роскошь.

— Нас убьют?

— Скоро.

— Но сколько у нас осталось дней? Не считала?

— Нет.

— Нужна попытка спасения.

— Ох, если бы ты знал, как мне не хочется умирать...
Может, полетим?

— Давай.

Мы встали, задвинул стулья, подошли к краю террасы и
полетели. Равнина под нами был выкрашена в зеленый
цвет, такой свежий зеленый цвет молодой травы. Мы осмотрели-
собор, вблизи о оказался очень разрушенным, неприглядным. Только и было, что редкие остатки позолоты на насквозь
ржавых куполах. Галки вылетали из дыр. Однако, дверь в
собор была новая, дубовая, на большом висячем замке, и над
ней вывеска:

"НКВД, КПССКГБ
РАЙБАЗ ЗАГОТПЛОДООВОЩТОРГА"

Вокруг не было ни души, только под дверью сидел испачканный черный котенок, отрешенно ожидая чего-нибудь.
Это повесть о счастливых людях. Счастье и было недолгим и непрочным, но — счастье. А это уже что-то. Не так уж часто оно бывает в нашей дикой жизни среди этого безумного мира.

ТАНЕЦ

В этот миг мы танцуем. В этот миг где-то живет, ходит,
говорит человек, который прикажет меня убить.
Он уже в летах, он давно живет. Сейчас, в это момент,
бреется. Нет, ест рыбу. Прочищает в носу... Кашляет...
У него карие глаза.Судьба нарисовал такую схему:

A - - Y
X
B - - Z


—AX - моя линия.
—BX - его линия.
В точке X он прикажет меня убить.
Отрезок XY — Это когда он будет жить, есть жареную рыбу,
бриться, принимать ванну, довольный и уважаемый, он будет
любить и поучать, он будет жить после того, как убьет меня.
XZ — Это тот гипотетический отрезок, по которому я
скорблю, в который я столько бы мог ещё успеть, но которого
не будет.
00000000 0 — Это мои слезы по нему.
— Это место для слез всех желающих, безразлично по какому поводу, можно просто-
так, за компанию, в общем, кто по
чему хочет.
Мало? Пожалуйста, вот больше места:

!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!
Этого мало? Постарайтесь уложиться.
Плакать, вообще, — дурной тон. Полезнее смеяться и
танцевать, и делайте это, пока живете.

LARGO

Да, так вот я давно состою членом общества людей, считающих, что Земля отнюдь не шарообразна, но что она — плоская. Что она укреплена на трех китах, которые довольно
большие. Посмотрите на эту красивую плоскую Землю: какие на
ней голубые реки, какая зеленая трава, какие яблок гроздья-
вызревают на яблонях. А какие бывают рассветы, закаты,
иногда грозы с ливнями, громом, молниями — очень страшно.
На все эти благословенным, богатым миром, без всякой практической надобности, просто от избытка вдохновения, для удовольствия и искусства ради искусства перекинут
неописуемый хрустальный свод, под котором торжественно
ходят звезды, и Луна, и Солнце.

Слушай, У, что я тебе расскажу, и это есть святая истина.
Если пойти далеко, до самого края Земли, всё на восток,
восток и на восток, то можно дойти до места, где хрустальный свод соприкасается с Землей. Можно буде потрогать его руками, осторожно раздвинуть — и выглянуть из него.

— Что за ним?

— Никто этого пока не знает. Некоторые ходили, но не
вернулись.

— Я знаю, почему.

— Да, возможно, он увидели там что-нибудь такое, что
сказали: « пошли все к чертовой матери! Чтоб мы еще
возвращались...» Но столько же шансов, что они и погибли.

— Пойдем на восток, — сказала У.

Я согласился.


Сорок дней и сорок ночей мы шли на восток. Ветер дул
с востока, а мы шли навстречу ему и особенно долго поднимались на Большое Последнее Плато — там ведь почти нет государственных и частных вилл, потому что фуникулер запланирован в следующем пятидесятилетии, так что строятся
здесь, в основном, генералы в отставке, имеющие для подъема
в горы персональные танки.
В отставке они мирные, занимают должность главных общественных либералов, осуждают войны в мемуарах, как бессмысленную трагедию по вине врага. Они в нас почти не
стреляли. И мы старались не нарушать их покой, тщательно
обходя проволочные заграждения и минные поля.
Как очевидец, свидетельствую, что на этом Плато остались
заминированные участки, достаточные, чтоб пройти вплоть до самого обрыва, где находятся мусорная свалка и развалины
православно-еврейского монастыря IV века.
Более того, я вам сейчас скажу такое, что вы ахнете: там
даже сохранилась земля, но покрыта асфальтом, простая
такая, привольная грунтовая дорога среди минных полей, по
которой, наверное, вы могли бы рискнуть пойти босиком. Но
это лучше проделывать ночью, когда не видят со сторожевых
вышек, и в тех местах, куда прожектор почти не достигает.
Я так настойчиво рекомендую всем эту прогулку,потому
что там ещё сохранились остатки НИЧЕЙНОЙ ПРИРОДЫ, и
оттуда, с обрыва, открывается вид. Широкий вид земли, глядя
на который хочется не то зарыдать, не то умереть. Я, например, считаю, что лучше умереть в счастливую минуту, чем десять минут спустя от пули голубого улыбающегося фашиста.
Но мы не опасались этих голубых улыбающихся, потому
что был не сезон. В несезо они не рыскают, а, собравшись
тучам на городских колокольнях, говорят праведные речи и
каются в ошибках. Это у них такой обязательный ритуал всякий раз перед новым мерзостями. В это время можно даже подойти к ним, послушать, и они не тронут.
Так мы с У и дошли до самого конца Земли — между
минным полями, свалкой и монастырем. И дальше идти было
некуда.
Ветер дул такой мягкий, добрый. Свалка же заросла травой и почти не воняла, а когда стемнело, то она и вовсе перестала быть видна.
Там, на краю Земли, мы сели и неподвижно просидели всю
ночь, глядя на звездный бездонный мир.

СВЯЗУЮЩЕЕ ЗВЕНО

Я верю в предчувствия.
Верю в колдунов, русалок, домовых, наяд, тритонов, в
маленьких трудолюбивых гномов, в сильфид и пэри, в фей и
драконов.
Верю в сон и судьбу. Верю в ангелов и двенадцать апостолов, в привидения, кентавров, в птицу Феникс и во все божественные чудеса.
Потому что с мной самим были чудеса, я видел чудеса.
Свидетельствую. Тейч Файв, ведь это значит Чудо, даже не
одно, а Пять.
Потому что сверкающие опаловые, алмазные, рубиновые
звезды, — сияющие, звонкие, ослепительные, — ведь как?
Ведь как они бьют, и бьют, и бьют, так что кровь каплет из
выплаканных глаз измученной моей матери. А они всё бьют,
лупят, колют. Они же не знают постыдного чувства жалости,
они обучены только уважать. Только уважать!

И вот здесь уже не пять, — здесь всё гранит, бетон,
сталь, титан, корунд. Сила, мощь и величие, раздавливающие
вас на элементы... Куда там! Слишком поздно вы видите, что
зуб ваш попал в яд, безнадежно попал в рубиновый яд.
нет противоядий. Есть попытка спасения. Спасения нет.
После этого, спрашивается, о чем я мог говорить с
вами, рациональные умники, нищие духом, банды глухих?
Что во мне тычете в нос дырявые стоптанные резиновые калоши, потрясаете пистолетами? Пойдите проспитесь. Пойдите
поучитесь. Пойдите утопитесь со стыда.
Всё абсолютно не так, как вы задолбили, взгромоздясь на
свои голубые березы. Каждый н живет, ка о может.
Каждый живет, как он хочет.
Я, например, состою членом общества людей, считающих,
что Земля — плоская. Она укреплена на трех китах, причем
киты эти довольно большие.
Это совершенно неверно, что Земля — на слонах, а те в
свою очередь на черепахе. Слонам нужно пастись, они скоро
уйдут.
А киты — он плывут, о, как они плывут в таком густосинем и таком огромном, таком бурном, неведомом океане.
Вам, глухие, это не понятно, не понятно усохшим омертвевшим мозгам, примитивным, как таблиц умножения. Сколько
вы там насчитали: 2x1 ? Неверно же, всегда неверно,
потому что бывает и огонь, и вершины Кордильер, и древние
пирамиды. И только по понедельникам, очень туманно, —
Пять...

Но это уже чудо, моё чудо, вам неподвластное. Неубиваемое.
Оно останется.







ТЕЙЧ ФАЙВ

Наиболее распространенная степень ужаса наступает, когда
у вас в душе уже не осталось живого места, в видите, что
вокруг только низость, ханжество, жестокость, садизм. Вы
всё понимаете, и ничего не в силах сделать, кроме самоубийства.
Вторая степень ужаса — когда вам ломают кости, раздирают рот, бьют в пах, ломают ребра каблукам и вешают за
половые органы или, взяв за ноги, разрывают пополам,
как это делали солдаты советские с солдатами власовскими,
когда те попадали к ним в плен.
Третья степень — вы продаете единственного друга, любимого человека, родную мать и про это умоляете, чтобы никто об этом не узнал, за что готовы служит нижайше и
тайны продавать все отныне навсегда.
Четвертая степень — о вашей личности не осталось ничего, вы, как робот, делаете и говорите все, что вам велят, подписываете любые протоколы, даете любые показания, вы
больше не имеете ум и надежды.
Пятая степень ужаса — предстоит.
Её приход возможен скоро. Не верится? Давайте встретимся, как предлагает бравый солдат Швейк, в шесть часов
вечера после грядущей войны.

https://vtoraya-literatura.com/publ_896.html
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments