messie_anatol (messie_anatol) wrote,
messie_anatol
messie_anatol

Category:

О прозаике Филипе Бермане

Каталог

Я вчера искал фрагменты мемуаров Николая Климонтовича про студию Эдмунда Иодковского в 1960-е годы и наткнулся на сайте СНОБ на блог интересного прозаика, совершенно не известного в современной России, Филиппа Бермана.
Берман был активным участником литературного процесса в Москве в 1970-е годы. В начале 1980-х годов эмигрировал в США.
Берман вместе с Евгением Поповым, Николаем Климонтовичем, Евгением Харитоновым, Дмитрием Приговым, Владимиром Кормером и Владимиром Козловским в начале 1980-х годов принял участие в составлении литературного альманаха неофициальных московских писателей "Каталог".
И попытке создания независимого клуба писателей в Москве.
В Ленинграде такая попытка в то же примерно время удалась.
Там появился "Клуб-81".
Как мы теперь знаем из мемуаров одного из основателей этого клуба Бориса Иванова всё это стало возможным лишь после длительных дипломатических переговоров и "диалога" неофициальных писателей с Ленинградским КГБ и Горком КПСС.
В Москве такого "диалога" не получилось.
Филипп Берман был,если я не ошибаюсь, самым старшим из участников "Каталога".
"Шестидесятником" по духу, а не "семидесятником" как Николай Климонтович, Евгений Попов, Евгений Харитонов и другие участники "Каталога"
Был близко знаком с Юрием Трифоновым и Василием Аксёновым.
Писателями, которые ближе были ему по менталитету в силу возраста.
И в силу личных обстоятельств и большего серьёзного интереса к советской истории, чем у других участников "Каталога" ( кроме разве Владимира Кормера) пишет много в своём блоге на тему эпохи Сталина.

Вот его анкетные данные на сайте СНОБ:

"Филипп Исаак Берман


Родился в Москве в потрясающем месте на Спиридоновке в маленьком домике №8, стоящим напротив бывшего большого дворца Рябушинского с высокими дворцовыми витиеватыми дубовыми окнами.
Родился в 1936 году.
Дворец этот Сталин отдал Горькому, когда заманивал первого пролетарского писателя вернуться в Россию.
Дом так и назывался потом домом Горького. Но место это было и дьявольским. !
8 июня 36 года Горький был убит-отравлен конфетами, которые подарил ему Сталин.
Рядом по Малой Никитской стояла церковь Святого Вознесения, где венчался Пушкин и Наталья Гончарова. По Малой Никитской к Садовому кольцу был дом Суворова. Там располагалось японское посольство. Перед посольством японцы, все в белых шортах, играли там в теннис.Мы называли это место японкой.
Ходили слухи, что из дома Суворова шел подземный ход в Кремль: карета, запряженная двумя лошадьми могла проскакать до самого Кремля. Это вызывало наше мальчишеское восхищение. Прямо напротив нашего домика был еще один особняк, принадлежащий бывшему графу Алексей Николаевичу Толстому, который хорошо знал, как надо было жить при Сталине. Он часто бывал на всяких вельможных приемах, например, у Василия Сталина, где мог встретить другого придворного писателя Константина Симонова.

псевдоним
Псевдонима никогда не было.

город, в котором я живу
Филадельфия.

день рождения
Родился 4 мая 1936 года

где родился
в Москве

у кого родился
Отец, Исаак Николаевич Берман. Мать, Полина Федоровна Берман

где и чему учился

Окончил 114 московскую школу, где учились удивительные ребята и преподавали выдающиеся учителя. Окончил МИИТ, защитил диссертацию. Мои проекты не только в России, но, наиболее интересные, в Америке, Англии, Германии и Мексике.
В школе мою жизнь и жизнь моей семьи спасли два человека: моя учительница по литературе Ольга Никаноровна Максимова и директор нашей школы Борис Григорьевич Лагун.
Эту историю рассказала мне Ольга Никаноровна Максимова, когда мой рассказ «Белый пух» был опубликован с предисловием Юрия Нагибина в «Литературной России».
Она была чрезвычайно горда мною и счастлива, это она преподавала мне русскую литературу. Она нашла меня и мы долго сидели с ней в буфете Дома Литераторов на улице Герцена, выпив не одну чашку кофе.
Она рассказала, как в классе 6, в 50 годы, когда мы изучали биографию «вождя всех времен и народов» товарища Сталина и когда "гений всех времен и народов" был еще жив и в полной силе, я выкрикнул на уроке: «Подумаешь, товарищ Сталин!»
Класс замолчал, Ольга Никаноровна остолбенела. Никто на меня не донес. Ольга Никаноровна вынуждена была рассказать нашему директору, что произошло. Бог сберег меня. Ничего не случилось.С тех пор я знал на всю жизнь: Бог не выдаст, свинья не съест.

служил?
Нет

где и как работал

Рабочим, бетонщиком, асфальтировщиком, лесорубом и т.д. на Алтае, Инженером в различных проектных организациях, кб и научно-исследовательских институтах, старшим научным сотрудником, заведующим лаборотории математических методов и преподавал в иститутах Москвы теоретическую механику, сопромат, математику. В Америке - в различных ведущих фирмах, Senior Mechanical Specialist, Project Engineer, Senior Project Engineer, adjunct professor в университете. Имел свою фирму.

ученые степени и звания

Кандидат техн. наук. Профессиональный Инженер.

что такого сделал
Многое

достижения

Духовные. «Регистратор», «Мертвое место»,«Двор империи», «Сарра и Петушок», «Косынка в белый горошек»,«Белый пух»,«Медаль»,«Небесно-Деревянная дорога»,«Белые кони»,«Две жизни», «Повешенный над кореньями»,«Вишни», «Квадрат»,«Синие крылья на белом мустанге»,«Небесно-Деревянная дорога».

Публикации в антологиях прозы: «Антология русского зарубежья», Московский рабочий,1991; в Венгрии-Utazas Hollywoodba 1990; в Америке и Англии- «An Anthology of Jewish-Russian Literature», M.E. Sharpe, New York, London; пьеса «Эстакада над оврагом».
Вот что писали обо мне разные люди в разное время, писатели и литераторы. Сергей Антонов: «Такое теплое отношение к человеку, я встречал разве что, в рассказах Андрея Платонова».
Юрий Нагибин в «Литературной России»: «Филипп Берман несомненно одаренный человек».
Юрий Трифонов: «Ваша проза прорвет плотину, никто ее не сможет удержать».
«Новое русское слово», Нью-Йорк:«Косынка в белый горошек войдет в сокровищницу русской литературы последних десятилетий».Москва, «Российская эмиграция»:«Мощная постмодернистская проза».Максим Шраер:«Писатель Филипп Берман один из наиболее откровенных еврейских метафизических писателей…»И.М.Каплан:«проза его течет полноводной рекой…в ней есть праведность и духовность, в ней есть Бог и Дьявол, в ней есть добро и наша жизнь…». И многое другое.

дела общественные

Пожалуй, никаких, кроме выступления на Вторых Сахаровских Слушаниях ( Лиссабон, Португалия) в защиту прав человека в СССР.

общественное признание

Литературное, инженерное.

важные события жизни

Рождение на Земле, война 1941 года, уход отца на фронт, 1941 год, возвращение его живым в 1943 году, женитьба на Анастасии Берман, рождение сына Валерия, окончание института, защита диссертации, писательство, дружба с выдающимися людьми: Юрием Трифоновым, Исай Аркадьевичем Рахтановым, Василием Аксеновым, Николай Николаевичем Филипповским, Владимиром Тарасенко, Галиной Корниловой, Борисом Камяновым, рождение дочери Маши, участие в нравственном сопротивлении советской власти и в создании неподцензурного альманаха литературы «Каталог», дружба с его участниками: Евгением Поповым, Николаем Климантовичем, Владимиром Кормером, участие во 2-х Сахаровских слушаниях в Португалии, участие в Книжной Ярмарке в Нью-Йорке, в 1981 году, в противовес Московской книжной ярмарке, переезд в свободную страну Америка.

впервые создал и придумал

Построил дом, написал книгу, участвовал в рождении детей.

вывел на чистую воду

Никого.

удачные проекты

Читай выше."

А вот отрывок из мемуарных заметок Филиппа Бермана про историю с альманахом "Каталог":

"Когда вышел Аксеновский «Метрополь», Генрих Белль приезжал в Москву для того, чтобы поддержать писателей, опубликованных в «Метрополе». Мне кто-то рассказывал, что Генрих Белль, сам являясь Нобелевским лауреатом, выдвигал Юрия Трифонова на Нобелевскую премию. Быть выдвинутым на Нобелевскую премию Генрихом Беллем – это не просто так. Я видел эту знаменитую фотографию, когда Белль приехал в Москву, там были все «метропольцы» и был Трифонов, и был Окуджава. Оба не были участниками «Метрополя», но тоже поддерживали писателей, участвовавших в «Метрополе».

"КАТАЛОГ"

Я, вместе с другими 6 писателями, участвующими в создании нового нелегального журнала «Каталог», написали в ноябре 1980 года письмо Генриху Беллю. Я находился на даче в Пушкино и вообще не должен был приезжать в Москву, где в квартире Е. Козловского срочно доделывался макет нового литературного журнала «Каталог». Сегодняшний читатель может быть и не поймет, но в 1981 году издавать журналы или книги без цензуры и разрешения советских властей было политическим криминалом и каралось тюремным заключением.

Я жил в доме на самом краю Пушкино, на границе с лесом, на последней Парковой улице. От этой улицы начинался лес и распространялся километров на 50 к северу. Это было недалеко от знаменитой Акуловой горы, о которой написал когда-то Маяковский, чем и прославил собою Пушкино.

В 1981 году семь писателей: Евгений Попов, участник и один из создателей Метрополя, Владимир Кормер, получивший за свой роман «Крот истории» премию Даля в Париже, Николай Климонтович, Филипп Берман, Дмитрий Пригов, Евгений Козловский и Евгений Харитонов выпустили альманах литературы «Каталог». Козловский был женат на актрисе театра им. Станиславского Елизавете Никищихиной. Я видел ее в роли Вассы Железновой в пьесе, поставленной гениальным режиссером Анатолием Васильевым. Я смотрел ее много раз подряд и постоянно восхищался. Елизавета прекрасно играла. Но, думаю, что главная ее роль случилась позже и читатель узнает об этом ниже.

Виктор Ерофеев сказал мне, что он рассказал Трифонову, о «нелегальном» выпуске «Каталога». Трифонов с гордостью сказал: «Там два моих ученика». Он имел в виду меня и Николая Климонтовича. Я вместе с Климонтовичем и Козловским должен был передать «Каталог» некоторому «дипломату» у остановки троллейбуса «Б» или №10, на Садовом кольце на площади Маяковского. Таков был сценарий Козловского. Это должно было произойти 18 ноября 1980 года. «Дипломата» организовал Козловский: это был его знакомый, приятель или даже друг.

Я никогда его не знал и никогда не видел его в глаза. Все это было весьма подозрительно, но отступать уже было некуда. Я в это время находился на даче и не должен был быть у Козловского. Но, как говорят: «судьба играет человеком, а человек играет на трубе». Я был приятно возбужден – происходило важное событие, вот-вот будет готов новый журнал «Каталог», в котором были наши произведения и который должен уйти заграницу через несколько часов.

Я печатал там отрывок из своего романа «Регистратор». Я позвонил Козловскому, разговаривал, если мне не изменяет память, с Поповым. Я спросил его: «приезжать мне, либо не приезжать, может нужно в чем-нибудь помочь?» Он сказал: «приезжай». Если бы я не приехал бы тогда, возможно я не был бы сейчас в Америке. Из Пушкино я поехал на улицу Вучетича к Козловскому. Через полтора часа я был в Москве, в квартире Евгения Козловского.

Мы спустились с четвертого этажа дома, где жил Козловский, на улице Вучетича, вместе с Поповым, Климонтовичем и Козловским. Попов ушел куда-то звонить, я догадывался по какому поводу, а мы втроем подошли к моей машине – белая «Жигули» 6 модели.

У меня появилось вдруг чувство, что кто-то уже был в машине. Я сказал Козловскому: «В машине кто-то был». Он мне ответил с некоторым раздражением: «У тебя мания величия, кому ты нужен». Это его раздражение позже явилось основой некоторых моих психологических размышлений на тему, каким образом произошло, что нас арестовали.

Надо сказать, что мои отношения с Козловским были не очень хороши. Дело было вот в чем. Он предложил «Каталогу» два своих рассказа. Я прочитал их и у меня оказались некоторые претензии к их качеству. Я показал Попову и Климонтовичу, что я имел в виду. Чтобы не создавать проблемы, я предложил двум замечательным прозаикам Евгению Попову и Николаю Климонтовичу прочитать рассказы и поправить их, если они найдут это нужным, а самому в этом не участвовать, чтобы не вызывать неприятных ощущений у Козловского, что они и сделали. Козловскому это, разумеется, не понравилось. Он немедленно отреагировал.

«Каталог» был задуман так, что перед произведениями были некоторые данные об авторе и некоторый текст. В «тексте» перед своими рассказами он писал о пьесах: Аксенова «Цапля», «Автовокзал» Евг.Попова, «Отъезд героя» Климонтовича и о моей пьесе «Эстакада над оврагом», а также о пьесах: «Андрюша» Гуркина, пьесах Петрушевской, В. Казакова и Антохина.

После моих замечаний строчка о моей пьесе исчезла. Я спокойно отнесся к этому. Когда я был уже в Америке, и текст «Каталога» был передан Карлу и Элендее Профферам в издательство «Ардис», я никак не прореагировал на новую редакцию текста перед его рассказами. Это был текст Козловского, и он имел право делать с ним все, что желал. Сначала он включил мою пьесу в свою хвалебную реляцию, а позже, после моей критики его рассказов, когда я был еще в Москве, исключил всякое упоминание о моей пьесе. Разумеется, я классифицировал это как изъян в его обычной человечности: ответить мне местью из-за того, что мне не понравились его рассказы и я попросил их улучшить. Искусство должно быть вне личных отношений.

Карлу пьеса моя понравилась. Она понравилась не только Карлу. До этого она понравилась Анатолию Васильеву, (см. ниже), а позже и Виктюку. В Америке она потом будет издана Капланом в своем ежегоднике «Побережье».

Надо сказать, Карл и Элендея блестяще знали русский язык, а пьеса обладала вполне специфической языковой полнотой советской русской жизни. Прочитав пьесу, Карл предложил мне дополнить сборник моей пьесой «Эстакада над оврагом». Я отказался. Когда судьба «Каталога» решалась в Москве, каждый автор мог включить что угодно, по своему усмотрению. Я мог бы включить пьесу в «Каталог». Я этого не сделал в Москве. Я считал неэтичным менять что-либо, когда я был уже в Америке.

Что совершенно отличало наш альманах от любого советского цензурированного издания, это то, что все решали сами писатели и никаких советских редакторов и цензоров, слава Богу, не намечалось. Согласись я с Карлом, в сборнике появилась бы еще одна пьеса. Признаться, я считал, что моя пьеса отодвинет пьесу Климонтовича «Отъезд героя» на второй план. Этого делать я не хотел. «Каталог» в целом оказался собранием редких и ярких писателей, и пьеса «Отъезд героя» мне нравилась. Что поразительно, что Википедия ее даже не упоминает. Статью, видимо, писал суперсоветский человек.

По поводу моего романа «Регистратор» Карл сказал мне: «мы отдали его на рецензию трем различным людям – известному прозаику, он написал положительную рецензию, известному поэту, он назвал роман поэзией и написал очень хорошую рецензию, третья рецензия была отрицательной. Мы будем печатать роман». Прозаиком был Аксенов, поэтом был Бродский. Кто был третьим рецензентом я не знал.

Итак, я оказался в квартире Козловского на улице Вучетича. Макет альманаха был почти готов, выглядел он весьма солидно. Я не знал, как все должно было обстоять и в какой последовательности, и что должно было произойти. Когда журнал по мнению всех был готов, Козловский куда-то позвонил. Журнал нужно было передать человеку-дипломату, который должен был провезти его через границу, так как дипломатов по определению не досматривали.

Это был какой-то приятель Козловского. Как только я это узнал, мне это сразу не понравилось: пахло провокацией кгб. Советский дипломат наверняка имеет вторую должность в комитете, может быть, она была даже первой его должностью, получался полный детский сад, полная чушь. Козловский совершенно открыто говорил по телефону, что встретимся мы с ним на остановке троллейбуса Б или 10, сразу же, когда он выезжает из подземного тоннеля на площади Маяковского в сторону Смоленской. Он как бы заранее предполагал, что телефон его не прослушивается.

Я удивился, что все, кто были в комнате, получалось, были полностью согласны с этим вариантом. Собственно, ничего не обсуждалось. У Козловского в одном рассказе, его главный герой небольшого комсомольского ранга, едет в комсомольский лагерь дружбы. Там он влюбляется в молодую симпатичную энтузиастку-стукачку и, чтобы покорить ее сердце, рассказывает ей о замечательных нелегальных книгах, которые, хотя они и запрещены, он взахлеб читает. Это придает ему больше интеллектуального веса.

Его акции повышаются в ее глазах, но потом наступает расплата – его вызывают в гб. Герой Козловского начинает метаться и прекрасно при этом понимает, что за ним следят, что телефон его прослушивается – он в полной панике. В рассказе Козловский все понимал, но в реальной жизни он делает все наоборот. Но отступать уже было некуда: все уже были втянуты в некоторый водоворот. Мы спустились с четвертого этажа дома, моя машина стояла во дворе. Нас было четверо: Николай Климонтович, Евгений Козловский, Евгений Попов и я, и кто-то из нас нес папку, где лежал наш труд, новый литературный журнал «Каталог». Было около половины десятого вечера 18 ноября 1980 года.

Как я уже писал, я почувствовал, что кто-то был в машине. Посмотрев на форточник, я увидел, что он несколько сдвинут. Но решение было принято уже раньше – идти до конца, и я сел в машину. Рядом со мной сел Климонтович, а сзади Козловский. Попов пошел на улицу звонить из будки. Мы с ним ни о чем не говорили, ни в квартире, ни здесь на улице. Деталь: он мог бы звонить из Козловского телефона – не стал, понимал, что прослушивается. В квартире Козловского была теперь только жена Козловского Елизавета, с которой у меня были прекрасные отношения, и мы выпили на посошок, а теперь мы ждали Попова.

Уже полностью стемнело. Стрелка часов приближалась к 10 вечера, а с «дипломатом» мы договорились встретиться ровно в 10 вечера. Попова не было. Я решил ехать, ждать Попова не стали. Во дворе было совсем темно. Я тронул машину, собираясь медленно выкатиться. Мои фары светили в полноту двора белым светом. Из темноты двора выкатилась машина с удлиненным багажником мышиного цвета и преградила мне дорогу. То, что сейчас, в Америке, называется SUV – Sport Utility Vehicle. Я открыл окно и полностью применил свои знания русского московского пятиэтажного фольклора, приобретенные в блатном дворе на Малой Никитской: вы что же не видите, тратата, что я выезжаю!?

Из машины выскочило шесть «лбов». Они были повыше меня – подбирали агентов как на подбор. Тогда я все понял. Я открыл дверь и вышел из машины. Меня окружили. Коля сидел внутри, на месте рядом со мной, а Козловский – сзади. Один из них сказал с улыбкой спокойно: «ограблена квартира, пропали антиквариат, картины и брильянты». Фоторобот грабителя в точности похож на вас, у него такая же черная борода». Содержался намек, что я еврей. Я сказал им: «полная чушь, меня в Москве знает каждая собака, я писатель, мой руководитель семинара писатель номер один Юрий Трифонов, и я – кандидат наук, заведующий математической лабораторией в институте, вы лучше бы сначала справились, что вам и о чем надо говорить, покажите фоторобот».

Ясно, что никто мне не показал никакого фоторобота. Кто-то из них повернулся лишним движением, куда-то к удлиненной машине, как будто хотел справиться, где фоторобот, но все было, конечно, без ответа. Я сел снова в машину. Колю Климонтовича и Козловского они попросили твердо пересесть в свою машину, а ко мне сели еще три человека, один со мной, а двое других – на заднем сидении. Но перед тем, как они сели в машину, я заметил, как метнулась рука Коли в сторону машинной полочки, где лежал «Каталог», зачем-то он рванулся туда и снова сел прямо.

Папка с «Каталогом» теперь лежала на полочке напротив агента кгб, который сидел впереди, рядом со мной.

Под обложкой «Каталога» лежало письмо Генриху Беллю.

Сейчас нас везли на явочную квартиру кгб. Я тут же вспомнил произошедшее минуту назад, когда я сказал Козловскому, что в машине кто-то был, и как Козловский ответил с раздражением: «у тебя мания величия, кому ты нужен!» Оказалось, что я был нужен.

Собственно, меня никто не вез, я сам вез их, явно превышая скорость, – они лишь указывали мне дорогу. У меня появилась вполне осязаемая мною лихость, то, что называется «гулять по буфету», и это выражалось в скорости, с которой мы летели. Но люди, задержавшие меня, молчали, будто так и надо было.

Климонтовича и Козловского везли в их «Волге» другие трое, и они там, как оказалось позже, вполне расслаблено, состязаясь «в остроумии», разговаривали свободно. Тогда, конечно, никто не знал, что до развала Советского Союза, этого колосса на глиняных ногах, оставалось только 10 лет.

На явочную квартиру гб мы приехали в одно и то же время. Мне предложили взять «Каталог», лежащий на полочке в машине. Я отказался. И им пришлось взять то, что принадлежало нам и то, что я считал новой замечательной литературой.

Почему я отказался взять «Каталог», и это произошло мгновенно у меня? Нас без всяких ордеров на обыск, без права на арест, силой остановили, преградив мне единственную дорогу, чтобы выехать со двора, лживо обвинили меня в ограблении квартиры и сейчас сами, безо всякого права, фактически, пользуясь «правом» только силы, утаскивали наше литературное произведение. Юридически они только что совершили уже несколько преступлений и фактически, сейчас, забрав нашу рукопись, совершили ограбление моего автомобиля – вот почему я не взял нашей рукописи из моего же автомобиля.

Конечно, советское правосудие – это вымышленная категория: люди были, а правосудия не было. Но нам нужно было играть по бумаге: что написано пером, не вырубить топором.

Сейчас, впереди меня шел Николай Климонтович. Он был в модном широком и длинном пальто. Полы этого пальто развевались с каждым его решительным шагом. В нем было тогда бурлящее молодое здоровье и сила. Это было во всем, как он интенсивно говорил и как он писал – молодость его жизни и счастье были всегда при нем. Я заметил, как он сунул руку в карман, вытащил какую-то бумажку из кармана и бросил в урну, стоящую при входе в этот тайный дом.

Это было письмо Генриху Беллю, подписанное семью авторами «Каталога».

Теперь это письмо навсегда оказалось уничтоженным для истории русской литературы внутри самой тоталитарной страны мира – России. Меня усадили в большой комнате за стол. На стол положили толстый макет-рукопись «Каталога». Один человек уселся у самой двери, как бы охраняя ее. Передо мной был другой стол, плотно приставленный к моему, за него сел молодой человек, разложил чистые листы перед собой. В комнате было еще несколько человек.

Мне устроили допрос, думаю, что импровизированный. Один из них предложил мне рассказать о «Каталоге». Я отказался. Я отказывался отвечать на любые, задаваемые мне вопросы. Тогда допрашивающий меня сказал: «Так и запишем, что Вы отказались подписать. Подпишите, что вы отказались подписать допрос». Я отказался.

Правда, мы несколько поговорили о «Каталоге». Он начал листать его. Он сказал: «а почему здесь мат?» Не знаю, чья была это вещь, но я предложил ему почитать дневники Пушкина. Он открыл мою вещь «Регистратор», спросил «о чем это?» Я спросил, читал ли он Фолкнера? Он ответил, что читал, что он окончил университет и является филологом и читал «Медведь» Фолкнера. Оказывается, человек, который охранял дверь, был филологом. «Не слабо», подумал я словами, какими тогда говорил мой сын. Я ответил, что ему будет трудно воспринять то, что написано в «Регистраторе». Тогда он сел у своего места у двери. Я подумал, что он и являлся сейчас, в мое время жизни, филологической овчаркой режима с университетским дипломом.

Тогда я решил изобразить нечто другое. Я спокойно взял трубку телефона, который стоял на столе, чтобы позвонить жене Асе: была уже ночь, она будет волноваться, что меня поздно нет. «Филолог» большим великолепным прыжком почти оказался рядом с моим столом: «Нельзя!» Я отметил – хорошая реакция, спортивный парень, там они не только читают Фолкнера.

Я вспомнил, как я еще в институте занимался боксом, у знаменитого в прошлом, десятикратного чемпиона СССР, Сергея Щербакова. Он показывал, как надо и куда бить: левой прямой в голову, потом правой прямой в голову, потом левой в корпус и правой снизу, опять в голову. Конечно, нужно было суметь молниеносно пройти к челюсти противника моей правой снизу. Он потерял левую руку во время войны: было тяжелое ранение и руку сохранить не удалось. Сейчас, обрубок его левой руки вскакивал и резко наносил удар в голову противника, но самой руки по локоть не существовало.

Утром следующего дня, дворник этого тайного двора, Крутов, оттащил пластмассовую тумбу к мусорному грузовику. Бумажка – письмо знаменитому немецкому писателю, лауреату Нобелевской Премии Генриху Беллю, подписанное молодыми русскими писателями, лежало теперь без дела, спрессованное, рядом с другой разносторонней советской гнилью, тесно и неприглядно. И там было абсолютно темно и сыро. И он было сжато и перекошено, и оказалось почти надорванным, благодаря сильному мокрому запаху советской гнили.

За 36 лет я уже забыл текст этого письма.

Климонтович думал, что в будущем возможном процессе против нас, это письмо было бы неопровержимым доказательством нашей вины перед «самым свободным государством в мире», Советским Союзом. Ловким движением, еще в машине, он вытащил письмо Беллю из «Каталога» и положил его в карман своего модного свободного пальто.

В комнату вошел какой-то маленький человек. Все его окружили. Я услышал кто-то спросил его: «что с ним делать?». Маленький человек ответил: «отпустить». Слава Богу, был тогда 80, а не 37 год.

Мы вышли из этого тайного учреждения. Климонтовича и Козловского не допрашивали. Они мне рассказали, что они весьма непринужденно болтали с двумя другими агентами. Интересно, почему я их интересовал больше других? Пока что мы поехали обратно к Козловскому, была ночь и его нужно было отвезти, Кроме того, неясно было, где был Попов.

Приехав к Козловскому, мы обнаружили, что Елизавета Никищихина и Евгений Попов, пока нас не было, занимались традиционным русским занятием – алкогольными возлияниями. Они не знали, что мы уехали на встречу с магическим «дипломатом», приятелем Козловского, и кем этот магический дипломат оказался. Теперь мы явились, и они встретили нас радостными восклицаниями. Но после нашего рассказа оба мгновенно отрезвели.

Мы поехали вместе с Поповым ко мне домой. По дороге мы остановились. Женька позвонил Владимиру Кормеру. Была ночь, Кормер, естественно, спал. Попов был еще вполне в хорошем веселом настроении, не зря позже он напишет книгу «Веселие Руси». Он рассказал Кормеру всю историю, произошедшую в эту ночь со мной. Он сказал также: «они арестовали нашего Филиппушку, они что с ума сошли, арестовывают писателей ночью, отнимают нашу рукопись, они что, международного скандала захотели?»

После этого мы приехали ко мне, на Шепиловскую: там у меня были завалы «нелегальной» литературы, нужно было все куда-то спрятать. Было около 3 часов ночи. Ася выслушала всю историю, не сказав ни одного слова. Она была сильным верным человеком.

Я взял большой мусорный мешок, заполнил его полностью, до верха, «нелегальной», по советским понятиям, литературой. Там было много разных произведений Солженицына: «В круге Первом», «Архипелаг Гулаг», «Раковый корпус» и другие. Там была книга Авторханова «Технология власти», там были произведения Андрея Синявского, и там были воспоминания Надежды Яковлевны Мандельштам и различные американские журналы. Я закладывал быстро все, что попадало под руку.

Когда мы сели в машину, Женька сказал: «сейчас поедем в Кузьминки, выпьем там хорошо». Я ответил: «Прекрасно». Через какое-то время мы остановились за несколько кварталов до того места, куда мы ехали. Я запарковал машину и взял мешок на плечи. Это, конечно, были не Кузьминки, а совсем другое место. Мы постучались в одну квартиру на каком-то этаже. Нам открыли. Ничего не рассказывая, Женька сказал парню, который нам открыл: «Это надо спрятать». Человек, открывший нам, был молод и выглядел очень приятно и вежливо. Он взял черный мешок и унес его в другую комнату. Он постелил нам на кухне тонкое одеяло на пол и дал две маленькие подушки. Кухня была размером приблизительно в 4 квадратных метра. Я провалился в сон сразу. Это был короткий тревожный сон.

Вскоре я проснулся. Возможно, я спал только час. На кухне оказался приемник. Было 6 часов утра. Я стал слушать «вражеские голоса». Первым «голосом» была «Свободная Европа». «Вчера в Москве была арестована группа советских писателей». Перечислялись наши фамилии: Филипп Берман, Николай Климонтович, Евгений Козловский. Я был поражен, каким образом они узнали почти мгновенно. Потом мы стали слушать другие «голоса»: «Немецкая волна», «Голос Америки», «Би-би-си» – все сообщали о нашем аресте. Это было уже утро 19 ноября 1980 года.

Дело принимало некоторый серьезный оборот. Я достал свой бумажник, вытащил все бумаги, на одних из них были записаны какие-то телефоны, на других, мои мгновенные записи различных моих впечатлений жизни. Я порвал все свои бумажки на мелкие кусочки и выбросил.

Много дней позже Асина мама, Софья Моисеевна, стала мыть наш холодильник, она сильно возмущалась: «какой идиот засунул израильский журнал в морозилку холодильника?». Журнал покрылся снегом и льдом и теперь ни одна гэбэшная ищейка не могла бы распознать его. Когда я на следующий день продолжал вывозить из своего дома различную литературу, Ася весьма мудро сунула один журнал в морозилку.

Софья Моисеевна Меерова дружила с семьей Михоэлса. Когда-то известный человек, ее родной брат, Дэви Мееров, был большим другом Михоэлса. Это продолжалось много лет. Когда Соломона Михоэлса убили по приказу Сталина, его последняя жена, бывшая графиня Анастасия Потоцкая, через какое-то время стала возлюбленной Дэви.

Анастасия Потоцкая очень полюбила маленькую, очень красивую девочку, мою будущую жену, племянницу дяди Дэви, Анастасию. Дочка Михоэлса Наташа приезжала к нам в Америку после 1981 года, когда мы жили еще в Саусхэмптоне, ее фотография, когда она была девочкой есть в семейном архиве.

Теперь о самой главной роли Лизы Никищихиной. На следующий день после моего ареста, пришли с обыском к Козловскому. Когда конфисковали экземпляр «Каталога», находившийся в моей машине, еще оставалось несколько других экземпляров, на это была надежда, что, по крайней мере, один из них попадет за кордон. На следующий день пришли с обыском к Козловскому. В доме у него был один экземпляр. Этот единственный экземпляр Елизавета Никищихина положила в ящик комода, где хранились принадлежности ее интимного туалета.

Когда один из обыскивающих попытался открыть ящик, где лежал «Каталог», она сказала ему с достоинством, которое он никогда в жизни не знал: «вы что же, собираетесь обыскивать мой ящик, где лежат мои трусики?». Думаю, что Лизу, как актрису, увлекла эта ситуация, не зря много часов творческой работы было проведено с гениальным режиссером Толей Васильевым, и она блистательно сыграла.

Агент смутился и не полез в ящик, где был спрятан «Каталог».

Я не знаю, какой именно экземпляр «Каталога» попал в издательство «Ардис» в Америке, тот ли, который лежал среди нижнего белья Елизаветы Никищихиной, или какой-либо другой. Но один из них явно пересек советские границы, не пользуясь услугами стукача-дипломата, друга Евгения Козловского.

https://snob.ru/profile/30398/blog/133207
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments