messie_anatol (messie_anatol) wrote,
messie_anatol
messie_anatol

Categories:

Феликс Розинер и "Некто Финкельмайер"

Розинер
На фотографии писатель Феликс Розинер


Где-то году в 1992-м я познакомился с писателем Феликсом Розинером.
Потом мы ним виделись ещё, кажется, один или пару раз, когда он приезжал в Россию из США.
Жил он в Бостоне вроде бы.
Причина знакомства была прагматической - он хотел получить от меня какие-то редкие самиздатовские журналы для библиотеки Университета, где он преподавал.
Я ему за символические деньги их продал.
Просто так получить их в дар от меня он не захотел.
Я тогда занимался мелким газетно-книжным делом и денег у меня в тот период хватало для нормальной жизни.
А в ответ я попросил у него передать книги и статьи одного моего знакомого прозаика Петру Вайлю и Александру Генису, Борису Парамонову и ещё кому-то из известных эмигрантов, проживающих в США и писавших на литературные темы.
Я тогда пробывал играть в "литературного агента".
Очень быстро я понял, что тогда в России этим заниматься бессмысленно, тем более что-то заработать.
Никакие законы не работали.
Это сейчас есть люди профессионально занимающиеся "литагентской" деятельностью.
Больших денег это не приносит и с законами всё сложно.
Но уже всё проще чем в 1990-е годы.
Хотя спрос на серьёзную литературу,
а тем более на русскую упал очень сильно.
Но книги одного моего знакомого талантливого прозаика через двух девушек-"литагентов" перевели и издали в Эстонии и в Ливане.
Я же ни копейки на этом не заработав, раскрутил одного прозаика.
Достаточно скандального для начала 1990-х годов.
Можно было выехать на скандальности в литературе в то время.
На эпатаже, использовании мата, нарушении различных табу на описание секса, на другие табуированные в советской и даже русской литературе темах и так далее...
Этот прозаик делал это очень виртуозно.
Но за эпатажом скрывался очень тонкий и ранимый человек с тяжёлым набором детских комплексов и подростковых травм.
И писал он про них со своеобразным юмором. И ,вообще-то, о серьёзных вещах.
Кто-то из американских славистов сравнил его с Вуди Алленом и Филиппом Ротом.
Одно время ему сопутствовал успех.
О нём много писали в российских СМИ.
Часто с возмущением.
Особенно критики-шестидесятники.
Помню, статью с заголовком - "Погружаясь в потоки грязи".
А ведь антиреклама - это лучшая реклама.
Тогда этого в России не понимали.
Теперь понимают и могут просто замолчать скандальную книгу.
Этого прозаика переводили на разные языки.
Почему-то в Сербии он стал одним из самых популярных русских писателей.
Милорад Павич включил его книгу в свою "библиотеку Милорада Павича".
Наряду с Борхесом и Беккетом.
Одно время его фамилию упоминали в одном ряду с Владимиром Сорокиным и Виктором Пелевиным как главных фигур "русского постмодернизма".
Мода на "русский постмодернизм" прошла.
Но Сорокин с Пелевиным пока ещё очень популярные в России писатели.
Хотя им в спину уже дышит "новый реалист" Захар Прилепин.
А этого прозаика много лет не переиздают.
И молодое поколение писателей и читателей уже его и не знает.
Но это всё лирическое отступление.


Феликс Розинер меня не очень тогда интересовал как писатель.
Я как молодой ещё тогда человек предпочитал эпатаж и нарушение табу:))
А "старомодная" проза шестидесятников меня не интересовала.
Розинер был очень приятным в общении человеком.
Оказалось, что он отнюдь не моралист.
И очень спокойно относится к эпатажной литературе.
Хотя сам этим никогда не занимался.
Я показал ему, изданный моими знакомыми, сборник эротических рассказов любовницы Генри Миллера - Анаис Нин.
Я тогда зарабатывал главные деньги на распространении постмодернисткой эротической газеты, издаваемой уже в столице независимой Латвии Риге
Розинер посмеялся и сказал, что, когда он жил в Израиле, то он с каким-то эмигрантом тоже издали на русском языке тот же сборник рассказов.
В 1970-е годы. Не из-за желания эпатировать русскоязычных эмигрантов, а ради того, чтобы на этом немного заработать.
Когда я посмотрел на него с удивлением,
(Я знал, что он одно время работал в религиозном издательстве "Шамир"), то
Розинер признался мне, что он - человек светский и совсем не религиозный.
Хоть действительно был недолго редактором в религиозном русскоязычном издательстве в Израиле.
Где редактировал интересные книги и даже, кажется, издал свою про историю собственной семьи.
Он мне подарил какую-то книгу своей прозы.
Совсем неплохую.
Прочитал я и роман "Некто Финкельмайер".
Очень бегло.
История с главным героем чем-то напомнила мне историю с судом над Иосифом Бродским.
Но Бродский ведь совсем в жизни не был похож на изображённого в романе Финкельмайера.
Бродский при всей своей нервозности и неотмирности был достаточно брутальным и рациональным человеком в жизни в отличии от героя романа Розинера.
Того и другого объединяла только национальность и преследование советских властей в 1960-е годы.

Финкельмайер


В романе Розинера как и в романе Бориса Пастернака "Доктор Живаго" имелась глава со стихами главного героя.
Стихи Финкельмайера были совсем не похожи на стихотворения Пастернака.
Чем-то они напоминали стихи Алексея Кручёныха и постфутуристическую линию в русской поэзии.
Финкельмайер зарабатывал на жизнь переводами поэтов коренных северных народов России.
И в них было что-то от их шаманских камланий и языческо-наивного взгляда на мир.
В последний приезд Розинер сообщил, что выпустил за свой счёт свой сборник стихотворений "Речитатив".
Я тогда уже неудачно продолжал заниматься книжным бизнесом.
Розинер попросил меня взять часть тиража его изданный за свой счёт книги для распространения.

Я взял экземпляров 300 тоненькой книжечки.
Несколько новых книжных магазинов взяли у меня на распространение поэтическую книгу Розинера.
Ушло из них штук пять.
Хотя цена была назначена небольшая.
Но на поэзию упал спрос.
И имя автора большинству покупателей ничего не говорило.
Потом Розинер скоропостижно умер от рака.
Я связался с его родственниками и хотел им вернуть экземпляры его книги.
Но что-то мы никак не могли пересечься.
А меня затянула пучина экстремальной жизни 1990-х годов.
Так и лежат у меня эти книги.
Не знаю - что с ними делать?
Может быть, поискать контакты с родственниками Розинера или раздать их поэтам через фейсбук?
У меня их наберётся как раз, наверно, человек 300 из фрэндов.

Если вернуться к роману "Некто Финкельмайер", то кроме любителей хорошей прозы он мог бы заинтересовать московских краеведов и специалистов по теме этнографии, компактного проживания евреев в Москве с начала века и до конца 1960-х годов.
Финкельмайер живёт в московском районе Черкизово.
Там начиная с начала века селилась еврейская беднота. Без разрешения властей. Им не разрешалось жить в царской России за чертой оседлости. Но правдами и неправдами они селились в Москве. На её окраинах. Таких как Марьина Роща, Останкино, Перловка, Черкизово...
После Февральской революции черта оседлости была отменена и жители местечек устремились в столицу СССР.
Как сейчас жители бывших союзных республик в Москву.
И в Черкизово до конца 1960-х годов существовала своё еврейское местечко. Где в деревянных одноэтажных и двухэтажных домишках жили еврейские ремесленники и кустари. А их дети и внуки уже были людьми с высшим образованием.
И стали советской интеллигенцией.
Несмотря на государственный и бытовой антисемитизм они "пробились в люди".
Как и герой романа Розинера.
Вот недавно мне попалась интересная статья о романе "Некто Финкельмайер"
http://club.berkovich-zametki.com/?p=33133

Александр Бураковский: Феликс Розинер, роман «Некто Финкельмайер». 1971–1975, Москва
Дек 15, 2017
Статья просматривалась 2 380 раз(а)
«Сослать Финкельмайера Аарона-Хаима Менделевича… в отдаленную местность сроком на четыре года с обязательным привлечением к труду по месту поселения. Постановление окончательное и обжалованию не подлежит».

Александр Бураковский
Феликс Розинер, роман «Некто Финкельмайер». 1971–1975, Москва
Некоторые размышления по поводу
Александр Бураковский
Роман написан в 1975. Читался в самиздате. В 1981 под названием «Пыль на ветру» получил в Париже премию В. Даля. В 1982 — издан в Лондоне.

Родился писатель в 1936 в Москве. Скончался в 1997 — в Бостоне. То есть, прожил всего 61 год.

Роман о послесталинском времени, о временах Хрущевской «оттепели», о системе межлюдских взаимоотношений в то время в среде, преимущественно, гуманитарной, писательской элиты.

Мне тяжело дался этот роман. Не только потому, что читать его сегодня пришлось в интернетовском варианте, представленном мелким шрифтом. Но, главным образом, потому что он не просто носитель уникальной информации о людях и времени. Он делает читателя участником тех событий. Заставляет становиться на ту или другую сторону. Кого-то из героев любить, кого-то — ненавидеть.

И это не все: заставляет задуматься: для чего мы рождаемся на свет, в чем наше призвание, в каком обществе живем, какой, вообще, смысл жизни. Ради чего?

К сожалению, я говорю лишь о тех, сегодня — чрезвычайно малочисленных читателях, которые жили в то время на территории СССР. Массовому же современному читателю, который вообще печатных книг в руки не берет, эта тема абсолютно не интересна.

«Некто Финкельмайер» опускает читателя в состояние некоторой прострации, заставляя его окунуться в бесконечное пространство человеческой жизни, напоминающей гигантское колесо, где нет начала и нет конца.

Для меня лично, никогда прежде, увы, не читавшего этот роман, казалось — это я его написал. Мне все в нем было знакомым. Даже город «Заалайск», где познакомились главные герои романа — инженер «Леонид Павлович Никольский» и поэт «Аарон-Хаим Менделевич Финкельмайер».

Я его сразу узнал, был в этом городе, в реальности он называется Ангарск, который расположен в 40 км на север от Иркутска. И был он в то время закрытым городом. Во всяком случае, при покупке билетов на поезд пришлось показать командировочное удостоверение.

Я запомнил очень милую кассиршу, рассматривающую мои документы. Даже флиртовал с ней, когда она в окошечко улыбалась всей нашей командировочной компанию, предупреждая, что в поезде будет холодно. И на мои шуточки снисходительно отвечала: «Они-то вон чо, и то — ничо, а мы-то — чо? Мы ничо!» До сих пор помню.

Была зима 1967 года, -40 градусов по Цельсию. И впрямь — жутко холодно, часть окон почти в пустом вагоне были разбиты, а рамы — покрыты ледяной коркой, и мы прятались по углам вагона, втягивая голову в плечи.

В Ангарск мы поехали в воскресенье, там еженедельно собирался импровизированный рынок, очень немноголюдный, куда местные охотники свозили свеже выделанные шкурки соболя, лисицы…

Вдоль основной дороги, слева и справа, располагались два громадных Химкомбината со своими номерами почтовых ящиков (п/я), на которых работало почти все население города. И на пенсию они уходили, насколько я помню, в 40 лет, если доживали. По роману — один п/я имел «зеленый» забор, другой — «синий».

Именно там на рынке я купил для жены шкуру неестественно огромной лисицы у охотника, очень похожего на одного из героев романа по имени «Манакин».

Роман состоит из четырех частей и эпилога. Теперь, коротко о романе.

Феликс Розинер
Феликс Розинер

Часть 1

В поезде, идущем в Заалайск, встречаются Никольский и «некто молчаливый с длинным, с отчетливой горбинкой, носом». Это — Финкельмайер, на коленях которого лежал раскрытый журнал «Дружба». И в нем было пять стихотворений, которые Никольскому очень понравились. Завязалась оживленная беседа. И всплыл на свет другой «некто» — Манакин, охотник из малочисленной народности тонгоров, не имеющих даже своей письменности.

В дальнейшем выясняется, что опубликованные пять стихотворений — в авторстве этого Манакина, которому псевдоним «Айон Неприген» придумали Финкельмайер и его писательский гуру Мэтр (известный московский писатель). И лишь для того, чтобы, в реальности, стихи Финкельмайера (с такой фамилией разве опубликуют) появились в Москве, как бы, в переводе Финкельмайера.

Вот как Финкельмайер описывает свое знакомство с Манакиным.

Однажды у лавки Сибохоткоопторга, двери которого были на замке, я встретил местного Гомера. Он был пьян и заунывно пел.

— Ай’н пр’иге, о — о — о — а! Ай’н пр’иге, о — о — о — а!

— О чем ты поешь? — спросил я.

— Как можно это сказать? — удивился он.

— Ну, спой второй раз!

— Нельзя второй раз. Песня уходит. Другой приходит.

— Так спой ту песню, которая еще не приходила.

И он, прикрыв свои узкие глаза, запел, раскачиваясь…

«И вдруг звуки его голоса пробудили во мне, — вспоминает Финкельмайер, — всплеск поэтических строк, я их писал, будто они были посланы мне Богом… И эти мои стихи были напечатаны в «Дружбе»: автор -тонгор, перевод на русский — Финкельмайер».

При знакомстве, уже в Заалайске, в номере гостиницы, когда они остались одни, («если не считать непочатой бутылки водки»), Финкельмайер сказал Никольскому.

«Я из Черкизова… Это маленькое еврейское местечко посреди большой московской деревни… Уборная во дворе, а вода — так та и совсем на улице из колонки… У нас дом был как дом: восемь семей в четырех квартирах, у кого по одной комнате, у кого — по две, у нас — одна… В ней: отец, мать, бабка и я… Отец был трикотажником и от продажи левого товара ему немного перепадало. Кто в торговле не жил с ворованного?.. Местная промышленность — темный лес: зубры, волки, лисы и зайцы. Отец был «зайцем» — и его посадили… Мать день и ночь кроила и шила, бабка — что-то вязала и носила продавать на Преображенский рынок… В школе, шутка ли, я золотую медаль заработал, а районо мои письменные работы не утвердило. Оказалось, на школу — 5 медалистов, из них 3 — евреи… Подал я в МВТУ — не взяли… В армии: рифмованные ямбы и хореи выстреливали из меня с пулеметной скоростью… А ты Леня, я знаю, что приехал на «зеленый» п/я. На зеленый приезжают из Москвы, на синий — из Новосибирска».

Далее, кроме Никольского, Финкельмайера, тонгора Манакина и Мэтра, появились и другие герои романа:

— Литовка Донута, любовница Арона, высланная на поселение в Сибирь.

— Первая в жизни Финкельмайера женщина, москвичка Эмма (жена дипломата, живущего в Париже).

— Мать и отец Арона, похоже — выходцы из еврейской черты оседлости.

— Леопольд Михайлович — интеллектуал, философ и лектор, живший в Москве.

— Фрида — соседка Финкельмайера, которая в дальнейшем забеременила от него, и он ней женился.

Заканчивается часть 1-я романа тем, что у Финкельмайера умирает мама. Вот как он описыват это событие:

«В похоронном бюро я сказал, что мама моя еврейка. Похоронщик — старик ответил: «По моему разумению, Бог-то, или его нет, или он один у всех. Как ты на это смотришь»?

Я смотрел так же. И похоронили мою маму Голду под православным крестом вместе с Божьей Анастасией. И вместе они две бабы лежат».

А вскоре, московское издательство решило выпустить книгу стихов представителя малочисленной народности Севера -тонгоров, в переводе Финкельмайера.

Разговор Финкельмайера с похоронщиком я перечитывал несколько раз. И даже, после прочтения романа, возвращался к нему. Мои чувства — раздваивались, мог ли я так поступить в подобной ситуации, и в том же возрасте, и в то же время?.. Я сравниваю свои чувства и представления о морали не только с позицией героя романа, но с позицией автора, Феликса Розинера. Думаю — он бы так не поступил.

Но почему Финкельмайер принял такое решение «руками» автора? При всем при том, сколько натерпелся Аарон-Хаим из-за своего еврейского происхождения!

Очевидно, я хочу так думать, автор романа этим поступком главного героя — подчеркнул (передал) реальное моральное состояние еврейского населения СССР времен позднего Сталина и раннего Хрущева.

Сегодня, эти же люди, дожив до начала 21 века, так бы — уже не поступили. Но часть их внуков-правнуков — поступают также уже не из страха, а убеждения и ассимиляции ради. Но их, сознательных, — единицы, и почти все — поэты. Они хотят быть «как все», как сломленный, уже в Заполярье, Финкельмайер. Этот феномен следует изучать психологам.

Часть 2-я

Начинается с того, что у Никольского возник давно назревающий, бурный роман с Верой, московской интеллектуалкой, владелицей большого старинного дома в центре Москвы. Она дом свой называла — «Прибежище». И в нем часто собирала компанию близких ей людей: писатели, художники, люди искусства, в том числе — Леопольд Михайлович, всю жизнь коллекционирующий картины известных художников.

Они много пили, курили, обсуждали различные темы жизни и искусства. Был гостем Прибежища и Финкельмайер, скучавший по оставшейся в Заалайске Донуте. И часто, когда все в Прибежище спорили, Арон уединялся где-то в углу и писал стихи.

В один из таких вечеров Вера предложила, чтобы два присутствующих поэта — Финкельмайер и Прибылов прочитали свои стихи… Эта затея закончилась скандалом, отразившемся в дальнейшем на судьбах всех героев этого романа.

После развала компании в Прибежище, оставшиеся друзья Веры стали собираться в «пенале» — небольшой комнате коммунальной квартиры, где жил Леопольд…

Однажды Никольский увидел в центральной газете сообщение: «Даниила Манакин, первый тонгорский поэт… У него выходит Книга стихов…».

Почему Манакин, а не Айон Неприген, как писали раньше, — подумал Никольский, и позвонил Финкельмайеру…

Арон присвистнул, но, подумав, ответил: — Я равнодушен.

Никольского это взбесило: Ты что, идиот! — закричал он…

Вскоре предприятие, где работал Никольский, снова отправляло его в Заалайск на «зеленый» п/я — по патентным делам, проблемы были с американскими патентоведами. И он с удовольствием подумал, что увидит Донуту.

После отъезда Никольского Вера все больше отдалялась от него, и большую часть времени проводила в обществе Леопольда Михайловича

В эти года Хрущевской «оттепели» начались проблемы с художниками-авангардистами, и Леопольд, зная многих из них лично, решил помочь им спрятать от общественного внимания их картины, хранившиеся в деревне недалеко от Москвы. Там — стало небезопасно.

И в этом помог ему Никольский, возвратившийся из командировки.

Ему удалось с помощью своих давних знакомых вывести и спрятать у Веры в Прибежище большую часть спрятанных в деревне картин. Но Никольский еще не знал, что все это закончится плачевно для большинства завсегдатаев Прибежища…

А вскоре, уже — срочно, Никольского снова отправили на «зеленый» п/я по тем же — патентным делам. И там он узнал, что у Донуты неожиданно умерла сестра Рута, ее единственный очень близкий человек. И, в это же время, местные зэки «проиграли» в карты Донуту. И ее местные друзья предупредили, что это для нее значит.

Кроме того, на похоронах сестры Донута серьезно заболела. И набожная Донута отрешенно вдруг сказала Никольскому.

— Если Бог есть, почему же он не уберег Руту. А если не уберег — значит его нет.

— Я тебя увезу отсюда, — сказал испуганно Никольский, зная все обстоятельства, в которых оказалась Донута.

— Поехали в Москву, — сказал он. — Я там найду тебе работу, пропишу у себя… Не бойся, и пальцем тебя не трону.

— Поселенцев пропишут, если есть работа, а работу дадут, если есть прописка, — ответила растерянно Донута.

Никольский похолодел, сказал замороженными, непослушными губами.

— Давай распишемся… Поймите, — продолжил он, увидев испуг в ее глазах. — Я к вам не дотронусь ни словом, ни пальцем. А в Москве вас пропишут. И живите там, как хотите…

Они расписались, и на другой день улетели в Москву.

Часть 3-я

Никольский встретился с Финкельмайером в центре Москвы. И сказал, что он привез Донуту и они расписались, фиктивно.

— Ты!.. Донуту!.. И Арон вцепился своей огромной ладонью в его запястье… Он весь дрожал. И Никольский рассказал другу все, как было.

Финкельмайер метался, как зверь. Что делать? Донута в Москве. И Фрида с двумя девочками — Аней и Ноной, которых Арон обожал, тоже рядом.

А Никольский, он видел, любит Донуту. Что делать?..

Фрида на лето уехала с детьми за город.

Теперь Финкельмайер жил в «пенале» Леопольда. И писал стихи, почти никуда не выходя. А Леопольд жил в Прибежище с Верой.

Однажды Финкельмайеру позвонил Манакин из гостиницы «Метрополь», где проходило совещение молодых национальных поэтов. Арон — бросил трубку.

Сразу же позвонил Мэтр, журил, что Арон бросил трубку. Сказал:

— Манакину нужно помочь, мы его придумали, и не можем его бросить!

Через несколько дней Леопольд, выздоровев, пригласил своих друзей в гостиницу «Националь», где когда-то работал. Пришли Вера с Леопольдом, Финкельмайер с Донутой, Никольский, Мэтр, другие завсегдатаи Прибежища… И они все снова встретились.

И Никольский сказал: — Я встречался с Манакиным, со мной 10 экземпляров его опубликованной книги, написанной Ароном…

И здесь состоялся потрясающий диалог между Леопольдом и Мэтром.

Его суть — наибольший успех Феликса Розинера в этом романе, на мой взгляд…

Уходя с пиршества в «Национале», Никольский, Финкельмайер и Донута, в переходе метро неожиданно увидели отца Арона, он продавал газеты.

Никольский, отвлекая старика, подошел и купил у него всю пачку газет. А Арон и Донута, тем временем, постарались пройти мимо незамеченными.

Почему сын так поступил с отцом? Почему Феликс Розинер никак не поясняет причину такого отношения, полагаясь на читателя? Мама и отец Арона, похоже, не имели высшего образования и всю жизнь тяжко работали. А отец в годы временно разрешенного властью послевоенного «НЭПА»: массового возникновения разнообразных артелей инвалидов ВОВ, которые не могли найти своего места в послевоенной голодной жизни, и кустарничали в этих артелях, даже попал в тюрьму.

Арон стеснялся отца? Не хотел говорить о том, что в артелях этих — в большинстве работали евреи? Был космополитом? Снобом? Его поэтический гений был для него превыше всего житейского? И не придавал никакого значения своему еврейскому происхождению? Может быть, стеснялся его?..

Автор не отвечает на эти вопросы. Не исключено, и не ставил их перед собой. Было другое время.

Впрочем, если аппроксимировать это послевоенное время на день сегодняшний, наиболее яркий образ во многом подобный Арону Финкельмайеру — может быть такой же кучерявый человек «с длинным, с отчетливой горбинкой, носом», считающийся гениальным, Дмитрий Львович Быков (от рождения — Зильбертруд). Быков родился тоже в Москве, но тогда, когда Финкельмайер в романе — уже трагически погиб.

В конце лета всех, кто участвовал в перевозке картин из деревни — в Прибежище, стали поочередно вызывать в милицию. Каким-то образом вычислили всех…

Когда это стало ясно, Леопольд сказал задумчиво:

— Жаль, что Арона могут замешать в это дело!

В милиции — Леопольд отвечал на все вопросы следователя медленно. Никольский — мгновенно. Вера — нервно и агрессивно.

Адвокат, приглашенный Леопольдом, сказал ему:

— Пока вы в статусе «свидетеля», немедленно, любыми способами, исчезните из Москвы на два месяца, в удаленный санаторий, например.

Однажды в Прибежище пришел Финкельмайер и сказал:

— Поздравьте, меня тоже вызвали!..

Никольский перебил его, сказал безапеляционно:

— Ключ возьми у Донуты, съезжай с комнаты Леопольда. Он, и Донута уезжают срочно в Литву, ты — возвращаешься ко мне. Все!..

А позднее, наедине, он спросил Донуту (он до сих пор говорил с ней на «вы»):

— Скажите откровенно, вы вернетесь к Арону?

И она ответила:

— Я ему мало нужна. Ему все очень мало нужны. Он сам для себя, понимаете, мало нужен. Мне же надо, чтобы я была нужна.

Через полмесяца Вера получила телеграмму из Паланги:

«Немедленно приезжайте скончался Леопольд Михайлович»…

Уже после похорон, уже дома — в Прибежище, Вера сказала Никольскому.

— Ты должен знать. Я беременна. Его ребенком. Я решила его сохранить. Он успел узнать… Как он радовался… Я боялась жить… А теперь — не боюсь.

Никольский ничего не сказал Финкельмайеру о кончине Леопольда. Боялся.

После начала следствия Арона нельзя было узнать… Придя в первый раз от следователя, он начал писать. И появилась поэма из драматических монологов двух лиц…

Внезапно Никольскому позвонила Фрида и сказала, что Мэтр просит его приехать к нему вместе с Ароном, срочно… Оказалось, что объявился поэт Пребылов, и зло мстит Финкельмайеру… Да и тучи сгущаются над Мэтром.

И вслед, в «Вечерке» появилась статья: «Некто Финкельмайер — Поэт» за подписью Пребылова.

На другой день Никольский нашел Арона в три часа ночи в КПЗ (камера предварительного заключения). Предстоял показательный суд. И накануне суда, снова в «Вечерке», появилась подборка писем читателей: «Тунеядцам — не место в столице».

Суд состоялся в «Доме культуры работников пищевой промышленности». На суде — адвокат тихо сказал Арону, уже — подсудимому:

— В зале на 99% — ваши коллеги по работе, а ваши друзья — на улице, на холоде… Спокойно!

Кто-то громко крикнул: Встать! Суд идет!…

Феликс Розинер прекрасно описывает в диалогах всю нелогичную предсказуемость этого суда. Впрочем, все перипетии подобных судов того времени похожи один на другой этой своей пресказуемостью.

Ниже, постановление этого суда.

«Сослать Финкельмайера Аарона-Хаима Менделевича… в отдаленную местность сроком на четыре года с обязательным привлечением к труду по месту поселения. Постановление окончательное и обжалованию не подлежит».

Затем, когда Арон уже был на поселении в Заполярье, следует череда писем: «Финкельмайер — Никольскому», «Никольский — Финкельмайеру», «Донута — Финкельмайеру»… передающие хронику, суть, жуть и, главное, непредсказуемую эволюцию восприятия жизни Арона в заточении…

Ниже, несколько строк из двух писем Арона к Никольскому и письма Донуты к Финкельмайеру. Без комментариев.

№1.

«За окном бегут оленьи упряжки… Сегодня вьюга стала стихать… До этого я обитал в вагончике, теперь — в двухкомнатной избе. Нас 7 человек. Посреди обиталища нашего — столб, к нему приперт колченогий стол, заваленный грязной посудой. Рядом — печка. На ней и вокруг нее на веревках — штаны, сапоги, телогрейки, носки, исподнее… В углу окурки, консервные банки, пустые флаконы одеколона — пьют его ящиками… Есть избы, где бабы отдаются за водку. Ежедневно смертные драки. Есть блатные песни. Я сочинил одну-вторую. Теперь во мне души не чают...»

№2.

«…Я начинаю уважать себя. Никогда я не был так близок к тому, чтобы быть как все. Разве это не самая прекрасная миссия на земле…».

№3.

«Правильное слово «тоска»? Так я чувствую все дни. Но Леопольд Михайлович умер здесь, а ты — на Севере. Нехорошо будет мне жить здесь, когда тебе быть на Севере 4 года… Я все знаю, чтобы можно было там жить… Тебе не буду мешать, только помогать… Я приеду, а ты будешь один, как захочешь. А свой срок отбудешь, я уеду опять в Литву…».

Наконец, через 7 месяцев пришла от Никольского Финкельмайеру телеграмма:

«Поздравляю победой решение суда отменено дело прекращено документы оформляются жди спокойно подробности письмом»…

В ранних вечерних сумерках заполярного сентября у крыльца местной уже закрытой почты появился человек и стал стучать в дверь.

— Что тебе надо? — спросила женщина.

— Постоять вещи. Друг искать надо. Москва приехал, а?

И человек протянул дежурной коробку шоколада «Ассорти». Она приняла, сказала:

— Только до утра…

Человек вышел. Направился к ближайшему наибольшему чуму, и крикнул:

«И-зу, зу, э!».

Из чума вышел хозяин — ненец.

— Духи пил. Диколон пил. Плохо, да! — сказал пришелец. Он вытащил из-за пазухи плоскую коньячную бутылку, сказал:

— Спирт есть. Много. Москва привез.

— Якут? — спросил ненец.

— Якут, якут, спирт надо?.. Надо олень хороший купить…

Пришелец вернулся на почту, забрал два чемодана и возвратился к чуму. Его там уже ждали два крепких оленя…

Затем он направился к ближайшему бараку, где четверо заключенных играли в карты. За две бутылки коньяка они показали ему, где жил Финкельмайер. И пришелец направился к дому на горе, где светились окна.

Он увидел, что за столом сидят двое. И стал ждать, когда останется один. Ему сквозь окно, за которым светилась одна лампочка под потолком, хорошо все было видно. Особенно — долговязый, сгорбленный Финкельмайер…

— Ай’н пр’иге умеет ждать, — распевал он. — Свет гаснет, можно не ждать. Свет не гаснет — надо ждать…

Наконец, один вышел…

— Ай’н пр’иге хорошо ждал, — неслышно сказал он. И скользнуло по ладони холодом ружья…

Олени бежали быстро к дальнему аэропорту.

— К близкому — не хорошо,— пел человек…

— Ай’н пр’иге, о — о — о — а! — кричал и смеялся человек…

— Ай’н пр’иге, тонгор, о — о — о — а!..

Эпилог

Молодой кучерявый парень, одетый во все иностранное, шел по московской улице. Подойдя к нужному дому, он спросил у лифтера?

— Простите, Никольский Леонид Павлович живет в этом доме?

— 8-й этаж, — сказала лифтерша, оглянувшись на пришельца.

Парень поднялся, спросил, когда открылась дверь.

— Никольский — это вы?

— Да, а вы кто?

— Я Александр Бурков. Лучше — Алек, не Алик… Вы можете мне что-нибудь рассказать о Ароне Финкельмайере? Я, оказывается, его сын… Голос Алека дрогнул.

— Арон твой отец?… Пауза затягивалась. И Никольский более миролюбиво спросил:

— Сколько тебе лет?

— 19!

— Уже 8 лет, как у тебя нет отца… Но лучше ты расскажи мне свою историю. Я — вслед!

— Моя мать, чьим мужем был торгпред Андрей Бурков, скончалась от заражения крови за границей, в тропиках, через несколько дней после того, как я родился. Она очень хотела, чтобы я был. Она очень любила моего отца, а второй — ну, отчим, да?.. Увез ее за границу.

— Я вспомнил, вскричал Никольский. — Ее звали Эмма!

— Вы ее знали? — Алек схватил Никольского за рукав…

— Алек, ты продолжай, а потом я тебе все расскажу! Я все помню…

— В общем, вскормили меня, отец, ну — мой отчим, женился. Он уже сейчас рассказал, что тетю Иру он любил еще до того, как женился на маме. Я был ни на кого не похож…

Алек наклонил голову, снял с шеи цепочку с медальоном. Из медальона смотрел на Никольского совсем юный Арон… По окружности раскрытого медальона лежал виток блестящих черных волос.

— Мать отчиму это отдала перед смертью, просила сохранить для меня… И еще, — он вытянул из записной книжки свернутый газетный прямоугольник, в нем было напечатано: «Некто Финкельмайер — Поэт»…

— Алек, пойди сюда, к книжному шкафу. Видишь, эта полочка с синими переплетами. Эти стихи твоего отца. Полное собрание, отпечатанное на машинке. Другого издания нет!.. Сиди, читай, а я пойду в магазин. У меня нет ничего ни есть, ни пить… Это рядом, за углом.

Никольский шел и думал. 8 лет, как жив Мишка, сын Веры и покойного Леопольда. А теперь — муж Веры — Борька Хавкин. Ревнует меня, как дурак.

Потерял я и Донуту. Дурак сам!… И Мэтр умер, похоронен с помпой. А Фрида живет с Майзелисом… Ничего и никого у меня нет!..

В конце концов, когда в бутылке что-то есть, она может стоить и 3.62, и 4.12, и даже — 8 с лишним. А когда содержимое выпито, цена бутылки — 12 копеек.

Так и человек. Какой бы ни была твоя прошлая жизнь, когда человек уходит, он идет по единой цене — по дешевке!

Закончить свои размышления о романе «Некто Финкельмайер», я хочу представленной в книге Феликса Розинера — «рукописью Леопольда», написанной им в Паланге, за полмесяца до кончины: «Искусство без фиксации», (или «Перед тем, как умолкнуть», или «Слова молчащего»).

Мне лично, много ближе последнее название.

Далее, ниже, рукопись Леопольда — в укороченном варианте.

«Я бы не написал этого, если бы Вера не сохранила мои лекции. Я бы не сделал этого, если бы Арон Финкельмайер, столь близкий мне человек по духу, не обсуждал со мною в течение многих лет эту излюбленную нами тему…

Прекрасно в искусстве все, на чем нет мертвой заботы запечатлеть себя… Прекрасно в искусстве все, что не имеет огласки.
Искусство — это консервация переживаний… Те же радости и муки испытываем мы, что и тысячелетия назад. Но мы посмеемся над художником, который представит нам нечто, похожее на искусство других…
Все выглядит сегодня так, будто искусство старается превзойти и обмануть природу. Но природа мстит… Чем изощренней обман, тем коварнее месть…
Негоже пророчествовать тому, кто не боговдохновленный… Люди меньше заботятся о мертвом бессмертии своих машин и своих полотен, больше — о быстротекущем благе данной нам минуты…
Все мы подобны тем, кто ищет и не находит душевного покоя, общаясь через громкую молитву с Богом, который видится им где-то вне их. И вот им говорят: откажитесь от молитвы, обращенной к такому Богу, его нет. Есть другой, но он внутри вас. Лишь молчаливое общение с этим Богом, который есть ваш собственный дух, дает истинное умиротворение.
И последнее.

О литературной технике, словах, диалогах и межстрочной информации, густо рассыпанных вдоль всей книги. Все это, на мой взгляд, близко прозе И. С. Тургенева. И полностью соответствует короткой цитате из романа «Отцы и дети», (1862).

«Эх, друг любезный! Проговорил Базаров… Видишь, что я делаю; в чемодане осталось пустое место, и я кладу туда сено; так и в жизненном нашем чемодане; чем бы его не набили, лишь бы пустоты не было».

Таких пустот в «чемоданах жизни» всех героев романа, множество. Каждый читатель заполняет только «свои», замеченные «пустоты», и только на свое усмотрение. Но у всех — они разные!..

И я не знаю: радоваться, или грустить из-за этого обстоятельства.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 6 comments