messie_anatol (messie_anatol) wrote,
messie_anatol
messie_anatol

Category:

Татьяна Никольская вспоминает Звиада Гамсахурдия

Гамсахурдия молодой

Татьяна Никольская. Воспоминания о Звиаде Гамсахурдия



Татьяна Никольская - известный питерский филолог. В частности, специалист по творчеству Константина Вагинова. Была супругой очень яркого человека - литературоведа и писателя Леонида Черткова.
Автор интереснейших мемуарах о питерских филологах, деятелях "второй культуры".
Также занималась грузинской литературой.
Русским и грузинским авангардом во времена Независимой Грузии 1917-1921-го года.
Первая книга Никольской вышла где-то в начале 2000-х годов и продавалась в книжных магазинах.
Вторая книга её воспоминаний вышла небольшим тиражом в 2014-м году. В питерском элитарном издательстве "Julukka".
Она частично повторяет первую.
Но в неё вошли помимо мемуаров из первой книги( Об Иосифе Бродском, муже Леониде Черткове, переводчике Иване Лихачёве) и новые тексты.
В частности три мемуарных текста, связанных с Грузией.
О грузинской поэтессе Дали Цаава.
И о двух людях больше известных как политики - Звиаде Гамсахурдия и Мерабе Коставе.
В сильно сокращенном варианте я решил разместить вначале мемуарный очерк Никольской о Звиаде Гамсахурдия.
Где он описан, в первую очередь, как филолог, переводчик, поэт, а не диссидент и политик.


Татьяна Никольская. Встречи со Звиадом ( Звиад Константинович Гамсахурдия (31.03.1939 - 30.12.1993)




О Звиаде, как о грузинском интеллектуале, переводчике Т.С.Элиота, я впервые услышала от своего мужа Леонида Черткова, а тот в свою очередь от московского переводчика Андрея Сергеева. Встретились же мы в мае 1973 года в Тбилиси, в доме грузинского учёного широчайшего диапазона и эрудиции Акакия Гацерелиа. В этот дом меня привёл интерес к грузинскому писателю-невозвращенцу Григолу Робакидзе. Батони Акакий в молодости был знаком с Робакидзе и прилагал немалые усилия для возвращения его имени в грузинскую литературу.

Звиад был высок, худощав, подтянут, на красивом удлиненном лице выделялись огромные грустные глаза. Так же, как Акакий Гацерелиа, он был увлечён Андреем Белым, но, проникнувшись моим интересом к Робакидзе, вызвался мне помочь. На следующий вечер после нашего знакомства, продолжившегося автомобильной прогулкой по городу на простом защитного цвета "Козлике", Звиад привёз ко мне в гостиницу два увесистых машинописных тома воспоминаний Андрея Белого о Рудольфе Штейнере. С этим грузом я и вернулась в Ленинград.
В нашу вторую встречу я попросила Звиада разузнать о возможности поступления в аспирантуру Института Грузинской Литературы. Было понятно, что тема о Робакидзе и Андрее Белого о Рудольфе Штейнере. С этим грузом я и вернулась в Ленинград. В нашу вторую встречу я попросила Звиада о возможности поступления в аспирантуру Института Грузинской Литературы. Было понятно, что тема о Робакидзе и Андрее Белом абсолютно непроходима, поэтому я хотела написать диссертацию о русских литературных кружках, существовавших в годы грузинской независимости 1918 - 1921 года и их связях с грузинскими литературными объединениями. Узнать, что уже написано на эту тему в грузинской прессе, кто из участников событий, меня интересующих, остался жив и согласен поделиться своими воспоминаниями, и было основной моей целью. В качестве заявки можно было предложить небольшую статью о вышедшем в Тбилиси в 1919 г. сборнике "Фантастический кабачок", над которой я тогда работала.



Через два месяца я получила от Звиада письмо, датированное 24 июля 1973 года, в котором он, в частности сообщал:

"Я поговорил с заведующим отделом грузинско-русских литературных связей о Вашей аспирантуре. Он сказал, что немного сложно достать штат аспиранта,однако, по-моему, было бы не лишним вам лично поговорить с ним (проф.Цицишвили)... Остальные ваши просьбы сейчас не могу выполнить из-за занятости. Когда, вы приедете, постараемся вместе сделать всё...

К концу сентября я закончила статью о "Фантастическом кабачке", снесла в комиссионку меховую шапку и на вырученные деньги, отпросившись на три дня на работе, полетела в Тбилиси. Звиад встретил меня на машине. Мы остановились у гостиницы "Иверия". Там сказали, что мест нет и не будет. С тем же успехом мы попросили снять номер в гостинице "Сакартвело". В результате Звиад повёз меня к себе домой на Гальскую улицу, названную не в честь галлов, как я сначала подумала, а по имени города Гали в Абхазии. Мы вошли в молчаливый дом. В конце коридора висел бумажный портрет Хрущёва - напомню дело было при Брежневе, - свернули налево в комнату с большим столом и буфетом. Звиад спросил, не хочу ли я чего поесть, например, поросёнка. Было около полуночи, но я согласилась - поросёнка до этого я не ела. Стол накрыла сестра Звиада - тихая задумчивая женщина. Ей помогала шустрая молодая служанка Мзиа. Потом появился мужчина, который принёс раскладушку. Звиад сказал, что я могу уходить и приходить в любое время - в доме всегда кто-то есть.
Утром мне принесли завтрак, а затем я пошла в Институт Грузинской Литературы. Накануне Звиад посоветовал никому не говорить, что я остановилась у него.
Сказал, что так будет лучше для меня. После беседы с Георгием Цицишвили, который посоветовал мне вернуться к разговору об аспирантуре через год и обещал со временем напечатать мою статью о "Фантастическом кабачке", предупредив, что даже статьи Евтушенко долго лежат в редакции, я отправилась навещать тбилисских старожилок Софью Михайловну Марр и Нину Николаевну Васильеву, с которыми познакомилась в прошлый приезд. Вместо трех дней я провела в Тбилиси пять. Как только я входила в в дом на Гальской, тут же появилась Мзия и ставила на стол поднос с едой. Однажды не включился торшер. Почти сразу появился работник, исправил контакт и молча удалился. Хозяина дома, Константина Гамсахурдия, я ни разу не увидела, но голос его слышала. Он жил наверху в башне,кричал оттуда:

- Звиади, Звиади...

Звиад отвечал:

-Хо да.

И поднимался к отцу по лестнице.

Окна комнаты, в которой меня поселили,выходили в сад.
По саду гуляли две лани.

- Они такие спокойные,никому не мешают, - сказала сестра Звиада, которая иногда заходила в столовую, но ни о чём меня не расспрашивала.

Мне показалось, что я очутилась в другом пространстве - замок,слуги,лани. Однажды я вошла в ванную,чтобы вымыть руки, и почувствовала, что в ней кроме меня, кто-то есть. Присмотрелась и увидела двух пёстрых куриц, привязанных к ножкам табуреток. Сказала Звиаду, что попала в мастерскую алхимика, на что он улыбнулся и весьма прозаически объяснил присутствие куриц:

- Наши к обеду купили.

При дневном свете я хорошо разглядела дом на горе, к которому каждый день поднималась по улице Петриашвили от ведущей к Университету широкой магистрали. От Гальской улицы двухэтажный с башней дом отделялся высокой каменной оградой с зубцами. В ограду у входа была вделана табличка с надписью на грузинском "Колхидский замок" - "Колхур кошка". Дом был построен по образцу древнего замка на гонорары от тетралогии "Давид-строитель", получившей республиканскую премию. Сам Константин более удачным считал другой "Колхидский замок" - дачу в Пицунде.

Со Звиадом я обычно встречалась по вечерам.Утром он уезжал на работу в Управление по охране памятников или в Университет, где преподавал английский язык и американскую литературу. Ещё Звиад готовился к защите диссертации, автореферат которой, опубликованный в Тбилиси в 1973 году, под названием "Вопросы мировоззрения Руставели в связи с английскими переводами "Вепхисткаосани", мне подарил. Когда разговор заходил о Руставели, Звиад преображался. Он надеялся, что я когда-нибудь смогу прочесть поэму в подлиннике и почувствую всё величие грузинского гения. Звиад считал, что мировоззрение Руставели связано с эзотерическим христианством. Он исследовал образ солнца в поэме и делал предположение, что автор "Вепхисткаосани" имел в виду, прежде всего, духовное солнце - Логос и соответственно Христа, как духа солнца. Такое отношение Руставели к солнцу Звиад сопоставлял с концепциями Оригена и грузинского средневекового философа Иоанна Петрици. Кроме того, Звиад разбирал, как переводились на английский язык философские и богословские термины, содержащиеся в поэме, и настаивал на использовании переводчиками научной терминологии, а не собственных лингвистических соответствий. Меня поразило полное отсутствие в автореферате необходимых в советское время ссылок на классиков "марксизма-ленинизма".
Однажды Звиад прочёл мне свои стихи сначала по-грузински, а затем в переводе на английский. Перед этим он спросил, знаю в переводе на английский. Перед этим он спросил, знаю ли я, как будет по-английски "Дед-Мороз". Я ответила:

- Санта-Клаус.

- А ещё?

Я не знала. Оказалось - Christmass Father. Именно это выражение он использовал в стихах. Сами стихи отличались причудливой метафоричностью. Позднее, когда я прочла русские подстрочники и грузинский текст, в котором как следует разобраться не позволило слабое знание языка, мне показалось,что некоторые образы,такой, например, как "чёрный кот живёт в твоей лимфе" восходят к лекциям доктора Штейнера, и что на Звиада оказали влияние Т.С.Элиот и Ш.Бодлер. Французскому "проклятому" поэту Звиад посвятил пронзительное стихотворение, в котором душа "воскурившего ладан дьявольского стиха" Бодлера восходит к небу, где:

... СИЯЕТ ГОСПОДА ТРОН,
ГДЕ ДВИЖЕТСЯ ПЕРВОИСТОЧНИК БЛАЖЕНСТВА,
И ИСЧЕЗАЕТ НАВСЕГДА ТЬМА.

Тогда же осенью 1973 года наибольшее впечатление произвело на меня стихотворение о Люцифере, который весной надевает венок из фиалок, берёт в руки посох и отправляется в путь, чтобы "кастрировать человечество ланцетом Эроса". Это стихотворение вошло в цикл "Purgatorium" цикла заканчивается значимыми для творчества и для жизни автора строками:

НОЧЬ САМА ПОДВЕДЁТ ТЕБЯ
К КРАЮ ПРОПАСТИ
А КЛЮЧ ОТ БАШНИ
СЛЕДУЮЩАЯ СХЕМА:
ОБЛАКА - ЗЕМЛЯ
И ВНОВЬ: ОБЛАКА

Следующим летом мой питерский знакомый историк Юра Кавтарадзе пригласил меня погостить вместе с двумя своими студентами на своей части дачи в Гаграх. В Гагры я поехала через Тбилиси. Звиад снова меня встретил и устроил жить к своему другу Мерабу Костава, дом которого находился в самом центре города на улице Михаила Джавахишвили, идущей над площадью Руставели. Я прожила в Тбилиси дней десять. Дважды за это время Звиад возил меня в монастырь Шио Мгвимэ, тогда ещё не отреставрированный. Вместе с Мерабом они пели в храме, освещенными лишь привезёнными нами свечами, старинные церковные песнопения. Я вернула Звиаду воспоминания Белого о Штейнере. Он очень удивился. Оказалось, что это был подарок. Он хотел, чтобы я прочла основные работы Штейнера и дал записку к какому-то ленинградскому знакомому, у которого я могла взять принадлежавший Звиаду экземпляр "Тайноведения". Когда, договорившись о встрече по телефону, я пришла за книгой, хозяин, чьё лицо я не успела рассмотреть, приоткрыл дверь, быстро повернулся ко мне спиной и,молча, протянул в щель книгу. Я была ошарашена таким приёмом и незамедлительно ретировалась.

Тем же летом в августе в Ленинград приехал Звиад. В один прекрасный день я обнаружила в двери записку, извещающую о его прибытии. Самое удивительное,что по дороге с работы я почувствовала, что получу от Звиада какое-то известие,подумала, что он скорее всего позвонит из Тбилиси. Через несколько часов гость из Грузии появился собственной персоной. Звиад рассказал, что не застав меня дома, пошёл гулять в Александровский сад, где к нему подошла цыганка и кое-что нагадала верно.

Звиад гостил несколько дней. Он жил в маленькой комнате, окошко которой выходило почти на стену швейного цеха...

У Звиада были в Ленинграде какие-то свои дела и свои знакомые, но часть времени проводили вместе...
Я привела Звиада в Пушкинский Дом, где в ожидании специалиста по Андрею Белому Александра Орлова Звиад рассматривал интерьер здания и восхищался его аурой. К другу и соавтору Лаврова Сергею Гречишкину мы были приглашены в гости. Звиад сразу сошёлся с хозяевами - Серёжей и его супругой Дженервой...
Звиад заметил на полке у Серёжи деревянную скульптуру чёрта, привезённую из Литвы.

- Не сочтите меня суеверным, но лучше это убрать, - посоветовал он хозяевам.

В тот вечер у Гречишкина были и другие гости. Кажется, больше всех Звиаду понравился филолог-германист Константин Азадовский. Понравился тем, что с юмором рассказывал не только о других, но и о себе самом, что встречается гораздо реже.

В другой раз мы пошли со Звиадом обедать в ресторан "Баку", что на Садовой около Невского...
Звиад достал русские подстрочники своих стихов и стал их мне тихо читать, потом мы вместе правили подстрочник написанного белым стихом стихотворения "Комитет похорон", в котором говорилось о связи реального времени и вечности: комитета похорон, где за пишущей машинкой сидит побледневший скелет, и комитет сердца, сотрудники которого ангелы. Мне особенно запомнилось выражение "владельцы горя", как называют на грузинском языке родственников покойного. Когда мы закончили работу, нам подали свежеприготовленные горячие блюда, которой мы в полной мере насладились.

Я тогда жила в самом центре в двух минутах ходьбы от Невского проспекта, поэтому ко мне часто даже без звонка забегали друзья и знакомые. Исключением не были и дни, когда гостил Звиад. Как-то заглянула моя приятельница, переводчица Наташа Шведова. Со Звиадом у них нашёлся общий знакомый - философ Джанри Кашиа. Своей интеллигентностью и тактом Звиад произвёл на Наташу неизгладимое впечатление. С тех пор она внимательно следила за всеми перепитиями его судьбы и сообщала мне о статьях в прессе ему посвящёнными.
В другой раз заскочил проходивший мимо поэт Евгений Рейн.
Со Звиадом он был уже знаком. Женя принёс бутылку вина. Когда содержимое бутылки иссякло, Звиад засмущался - в доме запасов спиртного не хранилось - и предпринял попытку сбегать в магазин, но Женя уже успел кому-то от меня позвонить и назначить следующую встречу. Звиаду понравились Женины истории, но несколько смутили шутки в адрес Володи Марамзина, точнее его дон-жуанских подвигов. Марамзин тогда находился под арестом, и Звиад считал, что за него надо молиться.

Через пару месяцев Звиад появился снова. На этот раз он заранее позвонил из Тбилиси и предупредил, что приедет на два-три дня. Я знала, что Звиад хочет посоветоваться с кем-нибудь из наших умудрённых опытом писателей, как подготовить литературный альманах, который не мог пройти в печать. Накануне приезда Звиада я позвонила Игорю Ефимову, участнику альманаха "Горожане", и договорились, что мы к нему придём. Однако в назначенный вечер Звиад был занят. Я сообщила об этом Игорю, он, видимо, обиделся и сказал, что не сможет нас в ближайшее время принять.
От Игоря о приезде Звиада узнал Геннадий Шмаков, блестящий переводчик и один из самых светских людей Ленинграда. На следующий день Гена пришёл ко мне знакомиться с грузинским гостем. Они беседовали об американской поэзии. Напоследок Гена сказал, что Звиад похож на Фолкнера, а Звиад в свою очередь сравнил Гену с Гаршиным.



В то время Звиад хотел быть рядом с российскими диссидентами. В Москве он познакомился с Вадимом Борисовым, историком, исключённым из аспирантуры за подписание письма в защиту Солженицына. Звиаду сказали, что Дима,отец двух детей бедствует. Он тут же предложил денег, от которых Дима отказался. Зимой 1975 года мы со Звиадом покупали на тбилисском рынке яблоки и сушёную хурму и отправляли посылки в Москву для детей Димы Борисова. Поедатели сушёной хурмы не знали, что они едят, и называли этот фрукт "детской ягодой". Посылал несколько раз посылки с фруктами и для детей Алика Гинзбурга, известного московского диссидента. Когда осенью 1991 года я была в Париже, Алик, работавший тогда в газете "Русская мысль", первым делом спросил:

- Как поживает мой друг Звиад?

Сам Звиад неоднократно жаловался, что московские диссиденты за исключением Димы и Алика боятся его больше, чем КГБ. Рассказывал как-то, что, когда он поздно вечером вызвал на лестницу одного из московских правозащитников, жена последнего выбежала за ним босиком. Вызваны такие опасения были несоблюдением принятых в столичных правозащитных кругах конспиративных правил. Тем не менее информация о нарушении прав человека в Грузии стала появляться в "Хронике текущих событий", а само издание, наряду с другими материалами московского самиздата, циркулировать в Тбилиси.
Звиад размножил в Тбилиси офсетным способом "Архиепелаг Гулаг" Александра Солженицына. Вместе с Мирабом Костава они в поезде везли этот опасный груз в Москву для дальнейшего распространения. Звиад с Мерабом разыскивали грузин - жертв сталинских репрессий и записывали их рассказы. В 1991-м году, когда Грузия стала независимой, эти тексты, ранее ходившие в самиздате, стали публиковать в газете "Свободная Грузия" и сыграли важную роль в развенчании культа Сталина на его родине...
Собирал Звиад и материалы о злоупотреблениях в грузинских тюрьмах. Однажды в Москве я случайно в компании попала в дом к Льву Копелеву, где находился Андрей Дмитриевич Сахаров, который как раз сообщал иностранной корреспондентке со слов Звиада о пытках в одной из грузинских тюрем. В середине 1970-х годов Звиад вошёл в правозащитную организацию "Международная амнистия". Стал основателем грузинской Хельсинской группы.

Однако, нельзя сказать, что в 1970-е годы Звиада интересовала только политика. Он продолжал заниматься исследованием символики в поэме Руставели, писал статьи о западной литературе, искусстве перевода. Некоторые из них вошли в вышедший в Тбилиси в 1976-м году сборник "Литературные статьи", выходу которого Звиад был удивлён.
После отъезда моего мужа в эмиграцию, я стала подолгу бывать в Тбилиси, где работала в библиотеках и архивах, собирая материалы о Г.Робакидзе и русских поэтах в меньшевисткой Грузии. Неоднократно я обращалась к Звиаду с просьбой помочь достать для работы редкие книги, проникнуть без отношения в закрытое книгохранилище, устроить встречу со старым писателем или учёным. Звиад всегда старался сделать, что в его силах...
Одна из приятельниц Звиада, работавшая в книжной палате, по его просьбе, поспособствовала моим занятиям в этом уникальном книгохранилище. Даже в библиотеку Института истории, где хранилась нужная мне газета 1919 года, меня в порядке исключения, пропустили благодаря письму Звиада к директору института Дэви Стуруа. К себе домой Звиад приглашал не часто. Помню, как в один из рождественских дней, кажется в 1975-м году, мы вечером в узком кругу сидели у него за столом перед ёлкой, украшенной исключительно тёмно-красными матерчатыми розами, которые привезла в подарок его швейцарская знакомая, и молились за русских и грузинских политзаключённых, в числе которых был и мой товарищ студенческих лет Габриэль Суперфин.

В апреле 1977 года Звиада и Мераба арестовали, обвинив в антисоветской деятельности. Как водится, в прессе поднялась компания травли. Было много в газетах напечатано и личного характера. В самиздатских публикациях и устных выступлениях, на собраниях в Университете и в управлении по охране памятников Звиад обличал многих поимённо. Теперь все набросились за него.
Он сидел в Лефортово, где сочинял работу о Льве Толстом - "Борьба Толстого между пустыней и пустынью", в которой рассматривал уход Толстого как духовный подвиг...
Звиад пошёл на компромисс, выступил по телевидению с признанием своих ошибок, но подобно писателю Владимиру Марамзину назвал лишь тех, кто находился за рубежом...



Приговор Звиаду и Мерабу был одинаковым - три года тюрьмы и два ссылки.
Через три года Звиад вернулся в Грузию и,хотя и дал подписку о прекращении занятий "антисоветской деятельностью" остаться в стороне от правозащитной деятельности не смог. Подписывал различные письма и петиции, в том числе, в защиту осуждённого по сфабрикованному уголовному обвинению ленинградского филолога Константина Азадовского и в поддержку евреев-отказников...

Мы не виделись со Звиадом семь или восемь лет. Где-то в середине восьмидесятых, будучи в Тбилиси, я на авось без звонка поднялась на Гальскую улицу. Навстречу выбежало двое шустрых его сыновей. Наперебой они кричали по-грузински":

- Ра гвари? Ра Гвари? (Как твоя фамилия?)

Следом за детьми появился Звиад, одетый по-домашнему - в спортивный костюм. Мы расцеловались. Звиад был удивлён и обрадован. Провёл в дом, где готовила обед его жена Манана...
Я спросила Звиада, печатают ли его в Грузии. Он ответил, что некоторые научные работы публикуют, также как и переводы - среди прочего был опубликован сделанный Звиадом перевод "Страшной мести" Гоголя, а стихи не издают, потому что в них много говорится о Боге.

В следующий раз мы увиделись со Звиадом уже в горбачёвский период...
Звиад позвонил мне из Тбилиси, потом передал трубку Мерабу Костава. Мы договорились о встрече в Грузии.
Вскоре тёплым вечером сидели на скамейке во дворе Мераба и предавались воспоминаниям...

Последний раз я была дома у Звиада в октябре 1989-го года через несколько дней после гибели в автокатастрофе Мераба Костава. Звиад был на грани нервного срыва.

- Как ты думаешь, зачем он это сделал? - восклицал он. - Может ему жить надоело? Грузия в таком ужасном состоянии. Как же я один буду? Он говорил, что я мнительный, а видишь, как получилось...

Звиад показал мне только что вышедшее отдельным изданием эссе Мераба Коставы "Размышления о грузинской культуре", написанные в лагере в Ангарске, и спросил, можно ли надписать книгу по-грузински. Я кивнула.

ДОРОГОЙ ТАНЕ С ЛЮБОВЬЮ КНИГУ НАШЕГО ОБЩЕГО БРАТА
Написал Звиад и поставил дату - 19.10.1989

Со Звиадом и Мананой я поехала в Сионский собор, где стоял гроб.
В соборе к Звиаду подошёл незнакомый ему человек и вручил завернутую в газету землю из деревни, где родился Мераб.
Вскоре после похорон в квартире, где жил Мераб, по инициативе Звиада был устроен музей, которым заведовала мать Мераба Демуриа-Костава, а сама квартира была отремонтирована...

В 1990-1991-м годах я встречалась со Звиадом несколько раз...

26 мая 1991 года мы отмечали день рождения Мераба...
Через несколько дней я увидела Звиада последний раз. Было это на Мтацминде, на могиле Мераба, где собралась группа друзей и почитателей покойного. Звиад заметил меня и стал допытываться, куда я пропала, почему, приезжая в Грузию, не звоню. Я объяснила, что, зная его занятость, не хочу беспокоить. Он махнул рукой и сказал:

- Да брось, заходи, пожалуйста, больше не пропадай.

На этих словах мы расстались. Осенью 1991-го года я не смогла прилететь на годовщину Мераба, а в июне 1992-го года когда я, как обычно, прилетела в Грузию в отпуск, Звиада в стране уже не было...

Из книги Татьяны Никольской. Спасибо, что вы были... "Julukka". Санкт-Петербург. 2014
стр. 135 - 153
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments