messie_anatol (messie_anatol) wrote,
messie_anatol
messie_anatol

Требуется срочная помощь очень талантливому поэту Михаилу Щербине

Щербина

Мне сегодня с утра позвонила мама поэта Михаила Щербины.
У Миши опять серьёзные проблемы со здоровьем.
В 2016-м году мы ему помогли, благодаря ФБ, ВК и ЖЖ
Создали сообщества в социальных сетях помощи ему, собрали немного денег для лечения, привезли ноутбук ему домой.
У Миши не было выхода в интернет.
Я привозил много интересных книг, которые просил привести ему Миша.
Вроде бы он ожил.

Но сейчас опять сложная ситуация.
У Миши опять проблемы с почками.
На днях предстоит серьёзная операция по удалению камня из мочеточника.
Мама Миши, которой уже восьмедесят три года,сама недавно перенесла сложную операцию.
Вновь требуется помощь.
В том числе и финансовая.
Я каюсь - давно не навещал Мишу и его маму.
Они живут в городе Раменском.
Собирался весь апрель его навестить.
Но у самого были проблемы с мамой.
Сегодня, я уезжаю из Москвы, далеко до 10 мая.
Очень прощу друзей Миши и всех моих фрэндов откликнуться и перевести деньги на карточку Мишиной мамы.
Также требуется моральная поддержка.


Обращаюсь к Сергею Соколовскому, Фене Вениковой, Николаю Байтову, Свете Литвак, Андрею Белашкину и другим московским поэтам и прозаикам.
Я после 10 мая, когда вернусь в Москву, то сразу навещу Мишу.
Есть проблема в том, что операция и последующая реабилитация прийдутся на майские праздники.
Когда медперсонал может работать, спустя рукава, или вовсе покинуть больницу.
Может быть, кто-нибудь сумеет это сделать до моего возвращения?
Или хотя бы позвонит маме Миши по телефону и поддержит её морально?

Деньги можно перевести сюда:

Маэстро. Номер карточки - 639002409041494358
Щербина Людмила Александровна

Номер телефона мишиной мамы и самого Миши - 8-916-382-07-14
Щербина Людмила Александровна

Вот фб-сообщество, помощи Михаилу Щербине - https://www.facebook.com/groups/992819937508151/

Щербина-2

Михаил Щербина

Я когда-то хотел на случайном трамвае
Через весь исчезающий в зелени Томск
Меж дворов в удивительном, радостном мае,
Как в траншее промчаться на юго-восток.

Пусть трамвай был бы самый слепой и стеклянный,
Самый злой и отбившийся где-то от рук,
Самый пыльный, расписанный мелом и странный,
Но похожий на старый и скромный сундук.

Я бы сел на него в пустоте, я не смог бы
Как-нибудь на него на окраине сесть!
Я под ветром вошел бы в его катакомбы
И включил бы его под центральную сеть.

Я с ним в гору бы мог, как в тоннель, подниматься
И вдоль бревен спускаться по новой горе.
Я бы взял себе роль и дорогу повстанца,
Но приехал я в призрачный Томск в сентябре.

***

Помню, что-то я делал в большом магазине,
И когда с остановки я шел на простор,
Только дети с погнутым мячом на резине
По проезду вбежали в расслабленный двор.

И чуть-чуть сквозь мелькавший под светом автобус
Я заметил за ближним, как солнце, стеклом
На пустой подоконник поставленный глобус
И чернильницы в банке смолистый излом.

И запомнил я, глядя в прорехи и щели,
Как был странно заметен меж дальних дворов
За холмом, обрезающим зданья и ели,
По осеннему быстрый полет облаков.

За стеной холодный дождь идет,
Не закрыт пустой почтовый ящик.
Видно, как расширил небосвод
На мосту работающий сварщик.

Призрачный везде разлит покой,
И на сцене в крохотном распадке
Выбитые доски над листвой
В пустоте провисли, как закладки.

Чуть слепит прожектор на земле,
Но еще темнеть не начинало,
И звенит по собственной шкале
Ветер из глубокого подвала.

Ты приходишь в свой просторный дом,
Где ты никогда не отличала
Дальние деревья над мостом
От слепого здания вокзала.

Ты не зажигаешь яркий свет,
Но и без него пустые стены
Никаких не требуют примет
И не ждут случайной перемены.

И всегда в расширенном окне
На границе длинного перрона
Чуть горят, как зеркальца во сне,
Огоньки последнего вагона.

* * *

Он заполнен хворостом, ватою и глиной,
и когда по компасу держит путь он в мрак,
издали он кажется на воде периной,
а вблизи лучи его рвут под ним гамак.
В цвет листвы над скалами выкрашен автобус,
он — его смещение на большом стекле,
где прямые линии улетели в полюс,
а другие линии ринулись к земле.
Это так устроены длинные бульвары,
шум какой-то сводчатый и крахмальный звон,
но ему мерещатся длинные кошмары
и один единственный треснутый перрон.
Мир вокруг шевелится, плавает, как лупа,
но ему не хочется общей чистоты.
Он еще меняется и двоится скупо,
и его разрушенным повстречаешь ты.

* * *

Ножницы бумагу измельчили...
Стал еще бессмысленнее спор
о прогрессе, навестившем Чили
и о свойствах обгорелых штор.
В шум ушли клеенчатые звери,
замок зеркалами отсверкал.
Кто-то, видя кровь на револьвере,
наступил на хрустнувший бокал.
Радость не нагрянула. Над сценой
из резины занавес повис.
Вечер веял холодом, как пеной,
дети на пол разбросали рис.
В мире места не было Астарте,
и ее медсестры не нашли.
Я оставил на размокшей парте
мел и прутяные корабли.

* * *

Я в рыхлом поле не играю Куперена
на восковом, меланхоличном клавесине.
Мне нужен твердый грунт. Я не приемлю крена
поставленных ковров, имевших спрос в пустыне.
Карманы отпоролись. Да, они отвисли,
но виражи для появленья льва служили.
В сарае плесень завелась на коромысле.
Другого почерка не сможет дать Камилле
творожный вечер. Покрывало улетело.
Под микрофон устало брошена травинка.
Устойчив образ рокового маслодела.
Секундомер раздавлен. Веер полон цинка.
Хочу купить я плащ из пыльного капрона,
но фотографии не весят в это лето.
Я возле паруса ловлю непринужденно
лучи от выпавшего на асфальт браслета.

* * *

Во что я верю? Может быть, в Распад,
пустивший по аллее самокат
сквозь сено, перемешанное с бахромою.
Нет, дверь я вырезным химерам не открою!
Льдяное одеяло, сложенное вчетверо,
меня прикроет после уничтоженного вечера,
и сломанный в ненастье карандаш
свой грифель потеряет. Инструктаж
по поводу замены стекол на фанеру
меня не увлечет. Я дам карабинеру,
стоящему в фойе меж статуями схемными,
флагшток, опутанный незабываемыми венами.

* * *

Что может дать отчаянью размах?
Обычный скип, рванувший в поднебесье,
гамак из прочно скроенных рубах
и кони из блудливой, чуткой взвеси.

Пусть ветер раздувает пыль, как прах.
Зажат контейнер в светло-синем прессе.
О ранней смерти надо впопыхах
чуть-чуть не думать, словно о принцессе.

Однако зрелость вовсе не добра.
Кинжал в полете, чья-то кобура
скорбят, скорбят о чистом детстве связном.
Все, что сказал я, – уплывая в бред.
Совсем особо воздух перегрет,
но пасовать не стоит пред соблазном.

* * *

Зарябило у меня перед глазами
и увидел я окоченевший дождь
перед витринами маячило черное пятно
падали хлебные крошки
жутковато двигались автомобили
здание медленно превращалось в скалу
оседающий звон путал намеки на мысль
там и тут появлялись и исчезали малюсенькие цветы
иногда веяло оледенением
водосточные трубы стали совершенно красными
я шагнул и выдернул из стены какую-то лопату

ПОДВАЛ

Ты обут в разодранные валенки,
он обут в чужие баклажаны
Вас пугает свет сигнально-аленький
и кусты из выброшенной ванны.

Вы открыли дверь ночной отмычкою
в закутке сыром чуть-чуть замялись.
Может быть, сверкнув огромной спичкою,
вам навстречу выступит Новалис.

Вот и путь между немыми тросами
будет вами все-таки освоен.
Ты совсем измучен папиросами
он одет, как очумелый воин.

Вы идете по тропинке узенькой.
Блещет пол, разбитый на программы.
Где-то раздается школьной музыкой
то, что в этот миг колеблет рамы.

Скоро выйдет том о новой готике,
а в углах пылятся транспаранты.
Вам бы тут не помешали ботики
и учебник двойственной Веданты.

В коридор меж равными проемами
и дождями, равными по силе
вас ввели с усильями знакомыми
люди из постыдной эскадрильи

Наконец вы очутились в комнате
для теней над сохлой штукатуркой.
Напевая вы невольно вспомните
ветер с его призрачной мазуркой.

Так шумят различные пробоины,
а когда на стулья вы садитесь,
слышно, как по-старому настроены
моряки и полотняный витязь.

Это звуки мчат из телевизора,
долетают из открытых окон.
Не хватает младшего провизора
для того, чтоб пальцы спрятать в кокон.

Основное пастбище распорото.
Как герой в усвоенном рассказе,
дом стоит в служебной части города,
дом, поймавший между снами связи.

Вот и облака теряют скорости,
на столе лежит всесильный веер,
и чуть слышен в тишине, как в хворосте,
на весу работающий плеер.

1985, 1988

* * *

Что может быть технологичнее, чем ЛЭП?
Пожалуй, письменного луга холод ссудный...
Искомые дороги, шум локальных верб,
подследственное солнце в благостном тумане
и лютая вибрация гнилых ветров –
вот выстуженный мир провинции. Из детства
способен прилетать его фатальный зов.
Транзит через него не приведет к успеху.
Ну что же делать? Можно не поверить мне,
а нынешний расклад чудес не остановит
желающих смотреть в почетной тишине
на толчею закатных мошек над могилой.

* * *

Не надо привередничать... Я знаю,
что не меня убьют, толкнув к сараю,
но, впрочем, не меня же отпоют
рыдая, в день, наставший, словно суд.
Я жизнь не заслужил... И смерть ко мне придет,
как леденцы грызущий идиот.

* * *

Мне стали сниться слипшиеся числа
и коммунальный, осторожный листопад.
Веревка для белья в окне провисла,
но я ее наличию не рад.

По мере продвиженья гиблой тени,
отправленной в ненужный перелет,
я думаю, как сыпется рутений
на раскладной и аккуратный лед.

Распад, распад... Загадочнее слова
мне для себя теперь не отыскать.
Его дыханья грубая основа
не пощадит забытую тетрадь.

Как счетчик, дребезжащий из прихожей,
мне весть о смерти кажется чужой.
Укрой меня удушливой рогожей,
послушница под черной паранджой.

Тебе я буду очень благодарен,
и на тюремном, зряшном языке
мне объяснит обыкновенный барин,
как плавает печенье в молоке.

* * *

Мой взгляд привлек однажды подлинный дозатор,
и я увидел сквозь потусторонний свет,
что он похож на благозвучный эскалатор
и на промчавшийся со скоростью балет.
Его проекцию на лестничной площадке
с успехом рассмотреть я смог бы в холода,
но изнутри он сором, мягким, как прокладки,
и гнилью порванной заполнен навсегда.
На глобус он похож при пасмурной погоде,
но не придешь в него, как в призрачный забой.
Я думать стал о самом бедственном исходе.
Я небо воссоздать пытался над толпой.
Не страшен мне теперь таинственный дозатор.
Он больше целый мир в себя не заберет!
Я с радостью вошел в прибрежный элеватор
и ловко в цель пустил бумажный самолет.

1987

КАРАГАНДИНСКОЕ ЛЕТО

Меня смущает явленная синь,
и вагонеток вежливая стая
спешит сквозь степь, от края и до края
спешит сквозь степь, где я стою один.

В суммарной сказке – очень много длин,
а даль блестит, свой свет не отпуская.
Отказ от жизни? Эта мысль дурная
мне режет мозг, как острый-острый клин.

Ее мне навевают постоянно
чуть-чуть прошитый фарами тупик,
глоток наркоза, треск телеэкрана,

забытых стачек вечер, скромный лик
и этот лик, имевший для обмана
детей, мечтающих за мигом миг.

* * *

Я искал раствор для строящихся башен.
На меня смотрели гармонисты.
Гибкий путь развития был глуп и страшен.
Шелестел кустарник многолистый.

Размягченность неба мне давала право
упрекнуть отзывчивого гнома
за провоз предельно краткого устава
для изделий из металлолома.

Я пришел в себя. Увидел я руины.
Ранний пир жонглеры посетили.
Грустным мне казался ветерок равнинный.
Вязкий руль блестел в автомобиле.

Некое Ничто ко мне просилось в гости.
Россыпь пуговиц упала на пол.
Завтрак подан был. В углу скопились трости.
Лживый дождь над станцией закапал.

* * *

Проверенный нож продается на Мойке,
и падает розовый бант.
Не стало торжественных сов... На скамейке
стоит наклонившийся зонт.

Гремят леденцы в потускневшей коробке,
и сонно проносится шмель.
Меня не хватает в удушливой рубке
Я тихо исследую сталь.

Ко мне подойдет из "Рено" одалиска,
а следом – ее толстосум.
Я им докажу, что я слепну от блеска
лучей, пробивающих Рим,

что Денвер мне дорог, как умный учитель,
что тлёй засыпан Стокгольм.
На миг промелькнет на мопеде каратель,
мы сядем смотреть диафильм.

Потом я увижу узоры на урнах,
но сами везде прорастут
деревья в булавках, оплывших и смирных,
и нежно утихнет детсад.

Потом мы исчезнем в дворовых проходах,
и нас воспоет корабел.
Стрелец позабудет о жутких обидах,
чтоб Золушку вызвать на бал.

Эмаль... Вот она превращается в ялик!
Не умер ли гангстерский клан?
Я вижу в трамвае, как выцветший кролик
боится прогнивших маслин.

Зачем я подумал об этом в то время,
когда не купил поплавки?
Я в жизни не смог удержаться... Во имя
чего же я должен в кульке

сжимать землянику, опята и сливы?
Зачем мне шуруп на траве?
Зачем мне намек на возможность забавы?
Казак! Я прошу, не реви!

Не знаю, что мне разыграют паяцы.
Учтиво молчит высота.
Наверно, я смог бы увидеть без Ниццы,
как в небе повисло пальто.

* * *

Он заполнен хворостом, марлею и жестью.
Он готов отправиться в беззащитный мрак.
Вдалеке он лепится к чинному предместью,
а вблизи лучи его рвут под ним гамак.
В цвет листвы над скалами выкрашен автобус.
Он – его смещение на пустом стекле,
где чудные линии превратились в глобус,
а другие линии канули во мгле.
Так теперь устроены лучшие бульвары,
шум какой-то сводчатый и контрольный звон,
но ему мерещатся прежние кошмары
и один-единственный треснутый перрон.
Мир вокруг шевелится, плавает, как лупа,
но ему не хочется данной чистоты.
Он еще меняется и двоится скупо,
и его разрушенным повстречаешь ты.

* **
Какой-то тайный вечер, впитавший злые звуки.
Горелый хлеб. Двуручная пила.
Случайный смотр теней, избавленных от скуки.
Случайный взмах прогнившего весла.
В открытом космосе повис индеец хмурый.
На рабский труд настроился кишлак.
Во тьме промчались лошади. Пришли лемуры.
Упал в болото светло-желтый флаг.
Со стен колодца я потом собрал хвоинки.
Страх или грусть? Попробую понять.
Сейчас исчезнет шум на замутненном рынке.
В углу замрет паленая кровать.
Кто выдрал из нее любимые детали?
Механик отказался от угроз.
Об этом знают оленята на Ямале,
но ветер фотографии унес.

МОТОЦИКЛИСТКА

Вот этот проспект не имеет границы!
Ты мчишь через город, готовый к отмене.
Со скоростью дуг, разорвавших зарницы,
летят на тебя рассеченные тени.

Все, что впереди появлялось и было,
теперь потеряло свою оболочку,
и, словно в воронку, возникшую с тыла,
любые предметы уносятся в точку.

Подвешено солнце на уровне взрыва,
структуру травы контролирует Хронос,
и всех телеграфных столбов перспектива
в один уцелевший нацелилась конус.

1989

ВЕЧЕРНЕЕ КЛАДБИЩЕ

Мне нельзя рассуждать о величии,
но сюда я пришел в этот раз
с ожиданьем увидеть наличие
постоянно мигающих трасс

из частиц, приспособленных в робости
мне заветнейший образ создать.
Да, его изувечили лопасти!
Он – обманам без смысла под стать.

Вот уже конвоиры расставлены.
Осторожно грустит темнота,
но останутся белые вдавлины
там, где шли они возле куста.

Как-то тускло деревья раскрашены,
страшновато от гибнущих рыб.
Мчит за клумбами парусник башенный,
и окно опустилось в Магриб.

В свой черед появляются странники.
Их преследует сильный пожар.
Вот уже в составном подстаканнике
уместился изменчивый шар.

Отдаленное поле подарено.
На могилах пшено не клюют
стаи птиц. Я почувствовал барина
в первом встречном. Был вежливо лют

обмолоченный воздух меж льдинами.
С двух сторон от себя я застал
их, как стены. Кусками едиными,
чуть не падая, веский металл

надо мной пролетал. Знаком севера
был закат. Отодвинув баллон,
я присел возле мокрого клевера
на способную вымолить сон

торфяную скамью. Одинаково
стыли звезды. Им разными быть
надоело. Зачем же Иакова
я припомнил? Разбухшая нить

из земли вырастала проверенно.
Из забора торчали ключи.
Это было в присутсвии мерина
и пропало в тревожной ночи.

* * *

Фиксированный луг. Полдневность ваты.
Наполненный мячами грузовик.
Шум, льющийся из фабрики. Заплаты
на пиджаке, взметенном из-под книг.

Пульсирующий небосвод. Объятый
несчастьем вор. Газель и овцебык
на местности, хмелеющий от мяты,
но не способный выслать в море бриг.

Я Мастерса и Фроста на подмогу
готов позвать. В ужасный мир дорогу
мне надо непременно описать.

Июльский день кончается. С испуга
я стиль меняю, но моя фрамуга
не сдвинется... Под ней – лежит тетрадь.

РАННИЙ ОТСВЕТ

Не стоит на стекле сдирать ногтями льдинки...
Мне хочется понять, как волны осязает лот.
Щетинистую тишь на деревенском рынке
не прерывает просвистевший, узкий самолет.

Изогнутый цветок лежит под каской ломкой.
Крепежный трос – струится. Холодеет транспортир,
а транспортер – не спит... Расчетный час! Не комкай
мечту, где ящики об стену стал швырять кассир.

Чугун проливший ковш возник, упал и замер,
сверкнул из тупиков металлургический завод,
и воздух, смрадный воздух из тюремных камер
ворвался в мир, придумав оголенный небосвод.

Дымиться будет он. В его шальной рассольник
тараном мрак уйдет. Дороги выложит руда.
Тебе, тебе, затравленный, дегтярный школьник,
не укоряя, крикну я: "Куда ты? Не сюда..."

Нет, не был я тобой! А что же мой будильник
и однокомнатного парка властная луна?
Возьмите их... И в столб вонзившийся напильник
возьмите. Он не нужен мне. Вся жизнь – разнесена.

С больничной, затхлою одеждой кладовая,
кроваво-красный контрабас, утопленный в снегу, –
а что мне предложить? Щепоть сухого чая?..
Какая глупость! Нет, я лучше веники сожгу!

Мне незачем любить. Уже в смятении льстивом
не для меня готовится низкочастотный пир.
Обманутый десантник над лесным массивом,
возьми, возьми, в моей руке – разбрызганный зефир.

Щадить меня нельзя. Иду, с фантомом схожий,
и в нудной злобе пузырьком бессмысленно трясу.
Что буду вспоминать? Дух выжатой рогожи,
блеск устаревших окон и пылинки на весу.

* * *

Один квадрант окна висит, как из бумаги цель,
другой – наклонный мотоцикл рассеет, словно блестки,
на третьем – день и ночь из цепких льдинок карамель,
четвертый – выбирает луч, способный дать отростки.

Иллюминатор мира! Мы на самом дне живем.
Здесь в конус стянуты леса, не найденные ветром,
и воздух, словно море под изменчивым дождем
из гибнущих частиц, искрит в круженьи беззаветном.

Да, над любым из водоемов братство точек есть,
но в этот раз назвать их звездами настали сроки.
В разноволосых струях – ты, и чужестранка-месть
тебе диктует эти стекленеющие строки.


РЕПОСТ ПРИВЕТСТВУЕТСЯ
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments