messie_anatol (messie_anatol) wrote,
messie_anatol
messie_anatol

Category:

Питерский прозаик Владимир Лапенков о писателе Давиде Даре и "его круге"

Давид Дар с трубкой


- Владимир Лапенков: Возвращаясь к кругу Дара.
Не все "литературные звезды" стараются не помнить Дара, ведь некоторые все-таки очень сильно с ним были связаны.
Хотя, может быть, и не звезды, а писатели менее известные. Как я уже говорил, некоторые его не признают, а некоторые считают его своим духовным учителем до сих пор...
Ой хотя, что значит до сих пор, некоторые уже умерли, увы.
Учениками Дара называли себя покойные ныне Ася Львовна Майзель, Константин Константинович Кузьминский.
И считает ваш покорный слуга - Владимир Лапенков.
Но эти имена не совпадают с теми именами, которые Дар считал своими самыми любимыми учениками.
Во всяком случае, последних лет.
Cейчас не буду говорить о самых старых учениках, Алексее Емельянове и Германе Сабурове.
Но вот из своих последних учеников самыми любимыми были у Дара - поэт Олег Охапкин, поэт Василий Филиппов, поэт Алексей Любегин, прозаик Валерий Холоденко.

Ну, пожалуй, и все. Это те, о ком он говорил в последние годы как о самых любимых своих людях.
К тому же Косте Кузьминскому – из тех, кто называли его своим духовным отцом, - он относился с большей иронией.
А вот, скажем, Алексей Любегин, который как поэт особенно ничего еще не представлял, ну может быть, как я написал где-то в своих мемуарах, он ему заменял любимую собачку, ему нужен был человек... детей маленьких не было, нужно было кого-то погладить по голове, кому-то исповедоваться, кто бы смотрел тебе в рот. То есть такие вещи, конечно, были. Вот. Он очень любил Алексея Любегина, любил Василия Филиппова.
Ну с Василием Филипповым особая история.
Как бы этот мальчик был изначально болен, у него была очень нехорошая в этом плане генетика, наследственность, он прожил долгие годы долгие годы и закончил жизнь в психиатрической клинике.
Ну тем не менее Любегин,хотя и не был больным человеком, но о Даре отзывался в последние годы достаточно плохо.

Любегин, хоть и стал членом Союза писателей – с подачи, естественно, Дара, – потому что приехавший из деревни, он вообще был никому не нужен, не интересен ни как поэт, ни как человек. Собственно, Дар из него сделал не столько писателя, сколько члена Союза писателей. Ну Любегин ушел в – так назовем – "патриотизм" еще задолго до того, как "патриотизм" стал моден, то есть еще в советские даже годы.
Филиппов, как я сказал, был болен. Олег Охапкин тоже в последние годы был не очень здоров в этом плане.

А.Б. - Кстати, про Охапкина мне написал на фейсбуке писатель Слава Гозиас. О том, что есть миф про Охапкина, который создал Виктор Кривулин о том, что Охапкин, потому что вырос в религиозной семье, то был очень религиозным человеком. И другие мемуаристы об этом пишут. Но Гозиас считает, что это совершенно не так было в реальности.

В.Л. - Да, сразу перебью.
Гозиас, конечно, человек очень интересный, гениальный графоман, в то же время блистательный мастер слова. В чем его графоманство?
Это человек, который пишет по десять тысяч стихов в месяц и по десять романов в год. А талантливость его еще в том, что он действительно мастер слова. Другое дело – что он словом немножко не владеет, слово владеет им.
То есть это такой немножко Хлебников, который дожил до девятого десятка. У него уже девятые десяток, я не знаю, кстати, жив ли он.
Во всяком случае, за 80 лет он перешел. Вот он, кстати, автор мемуаров в двух томах «Сплетни о современниках». Он публиковал их за собственные деньги, точнее, за деньги собственной супруги уже в Америке. Эти два тома у меня есть. Их нет в интернете, к сожалению, их нет, в общем, в цифровом виде. Блестящие вещи.
Но Гозиас – злой человек.
Талантливый, но очень злой. Дело в том, что он был современником, соратником и другом Виктора Сосноры,Глеба Горбовского, Юрия Шигашова,Валерия Холоденко, ну и меня как более старший товарищ.
И в принципе, его сломало то, что такие люди, которых он знал лично - Бродский, Горбовский, Соснора, стали звездами, а он неизвестен практически никому.
Это его сломало в психологическом плане. Поэтому все его воспоминания очень злые. То есть доброго слова он там практически не говорит ни о ком. Хотя то, что он говорит, конечно, очень остроумно, очень интересно, очень ярко, хотя...

А.Б.- Ну может быть, он как раз о тех, кто не стал звездами, мягче говорит?

В.Л.- Нет, он обо всех говорит достаточно зло.

А.Б. - Повторю про Охапкина существует этот миф, что он религиозный поэт, что он в детстве вырос в религиозной семье.А Гозиас считал что наоборот: Охапкин рос среди религиозных бабушек, и от всего этого "православного воспитания" он бежал якобы всю жизнь.


В.Л.- Нет, Газиас не лжет, но и не говорит правду. Тут достаточно сложный момент. Он утрирует какие-то правдивые моменты, чуть-чуть добавляя, где-то усиливая, где-то что-то убирая...
Мы с ним на эту тему в переписке достаточно часто спорим, и заканчивается наш спор какими-то его остротами игрового плана.

Возвращаясь к кругу Дара, и в то же время менее проблемным людям, чем Гозиас.
Вот такая Ася Львовна Майзель была.
Родившаяся в 1927-ом году в городе Слуцк в Белоруссии, умершая в 2013-ом году в Царском Селе.
Она, собственно, не была каким-то большим прозаиком или поэтом, но она всю жизнь любила литературу, всю жизнь работала учительницей литературы. Ей, в одном плане, с одной стороны повезло, потому что ее муж Лев Вольберг был в сталинское время большим специалистом по вооружению. Сейчас не вспомню, точно по танкам или по авиации.
В общем, и он выжил, и она жила в достаточно тепличных условиях, воспитала своих сыновей. Один из ее сыновей Александр Вольберг математик, живет в Америке. Она, будучи в таких достаточно тепличных условиях, я говорю об Асе Львовне, сумела сохранить свою душевную, духовную чистоту и несвязанность с грязью жизни. Несмотря на то что, после того как она познакомилась с Давидом Даром, и общаясь с его учениками и с кругом Дара, она общалась с людьми достаточно неординарными, экставагантными и со всякими богемными неприятными привычками.

А.Б - Отличающимися от жизни обычных интеллигентов советских?

В.Л. - Да-да-да-да. И она воспринимала все очень спокойно и очень чисто.
Я, кстати, узнал про неё очень интересное после ее смерти. Совершенно случайно. Она этим не хвасталась.
Она, оказывается, поступила на филфак ЛГУ и закончила его вместе со знаменитым Юрием Лотманом, который потом уже уехал в Тарту. То есть другой человек на ее месте хвастался бы тем, что "как говорится, да я с Юркой Лотманом, тра-та-та и пятое-десятое".
Ни разу от нее я этого не слышал. Хотя это факт.
Потом она работала школьной учительницей в различных школах, в частности, где-то там с 6 класса учениками ее были создатели группы «Аквариум» Боря Гребенщиков и Анатолий, он же Джордж, Гуницкий.
Вот цитату приведу, Гуницкий вспоминает: «Стихи сочинять стал еще в школьные годы. Все эти детско-юношеские стихомастурбации были по типу что-то и как-то, а местами даже и где-то, пока русский язык и литературу не стала в школе моей преподавать замечательная Ася Львовна Майзель. C тех допотопных времен представления о поэзии и литературе радикально изменились в сторону. К тому же, уважаемая Ася Львовна была не только учительницей, но и сама – и тогда, уже и всю свою последующую жизнь создавала очень достойные стихи. После уроков – в классе шестом, что ли? – она стала вести литературный кружок, который с удовольствием посещали и я, и Борис Гребенщиков».

Вот что пишет сама о себе Ася Львовна: «Как литератор я принадлежала и принадлежу к той вселенной, где центром был Давид Яковлевич Дар.
Основной чертой его личности, по моему мнению, являлось абсолютное неумение врать. Это же он воспитывал в своих учениках. Умение добыть свою сущность, свою неповторимость. И для меня он был сивиллой над колыбелью.
Давид Яковлевич показал мне сборник “Живое зеркало”, составителем-редактором которого был Константин Кузьминский».

Позднее ей довелось встречаться с Кузьминским. И вот она описывает, что в «августе 1991-го года состоялась наша с Кузьминским встреча на Брайтон-Бич. В доме, который он называл “подвал”. Встреча длилась всего лишь час. Но Кузьминский стал писать мне. Эти письма были мной изданы в 2003 году. Читающий их поразится объему личности Кузьминского. В то же время, несмотря на мое глубочайшее уважение к уму и сердцу ККК [Константин Константинович Кузьминский], было в письмах то, с чем согласиться я не могла: пренебрежительное отношение к собратьям по перу: Якову Гордину, Михаилу Яснову, Елене Шварц, Борису Лихтенфельду, Анне Ахматовой и многим, многим прочим. Что я объясняю детской запальчивостью, взрывчатостью ККК, но обратная сторона этого – детская доверчивость. Кузьминский – это тот ребенок, который сидит в художнике».

Ну вот после этого она, кстати говоря, издала несколько сборников Кузьминского: «На Галерной», Санкт-Петербург, издательство «Бэ-Та», 99 год, «Крапленая колода», Петербург, издательство «Бэ-Та», 2000 год. Издание «Бэ-Та» - это издательство знаменитого Бориса Тайгина, он же Павлинов. Тоже знавший хорошо Асю Майзель и Дара, который первый издавал самиздатские книжки и Бродского, и Кузьминского, и который сидел в советское время за так называемую «музыку на ребрах». Об этом даже был документальный фильм. Потом еще сборник она издала «По обе стороны от океана» в 2009 году.
Стихи Кузьминсокго, но сборник посвящен памяти Тайгина, хранителя творчества многих шестидесятников ХХ столетия.
Кстати, у Дара же Майзель познакомилась с Васей Филипповым. И когда в 84-ом году Вася Филиппов вышел из психиатрической больницы в Арсенальной, она начала собирать его стихи, а позднее издала их «Стихотворения Василия Филиппова», 2000 год, сборник получил премию Андрея Белого в следующем году.

Кстати, по мнению Виктора Кривулина, не будет ничего удивительного, если через сто лет от всей так называемой «второй питерской культуры» останется только это имя – Васи Филиппова. Добавлю от себя, что мне лично Кривулин незадолго до смерти говорил примерно то же самое, что всех нас забудут, а останется только Вася Филиппов. Так что с этим мнением я согласен. А вот что писал Вася Филиппов, уже будучи сумасшедшим, скажем. Вот кусочек из его стихов:

Ася Львовна сшила мне костюм из крылышек стрекозы,
В котором я могу показаться в обществе,
И ушла, завернув белую розу лица в сиреневый целлофан платья.
Ее любимый поэт – Бродский,
Архиепископ ленинградский и новгородский
Поэтов. Охапкин, конечно... Его нравственная позиция.
Другие поэты, у которых слова, словно
Шахматные фигурки у Карпова.
Потом я возвращался домой, попирая землю стопой,
Сам не свой.
А дома меня ждала бабушка с иерихонской трубой,
Сообщила, что звонила Ася Львовна.
Я ее обидел кровно,
Кроме Аси Львовны, мне никто не звонит,
Пришло время подставить губы иконе,
Она меня похоронит
На небосклоне.
(По публикациям получается, что Лапенков прочел отрывки из двух разных стихотворений, см. http://www.vavilon.ru/texts/filippov1-3.html и http://literratura.org/poetry/2483-vasiliy-filippov-kostyum-iz-krylyshek-strekozy.html)


Ася Львовна сшила мне костюм из крылышек стрекозы,
В котором я могу показаться в обществе,
И ушла, завернув белую розу лица в сиреневый целлофан платья.

Ее любимый поэт – Бродский,
Архиепископ ленинградский и новгородский
Поэтов. Охапкин, конечно... Его нравственная позиция.
Другие поэты, у которых слова, словно
Шахматные фигурки у Карпова.

Потом Ася Львовна начала перечислять
Достоинства общих знакомых
И недостатки.
Их – украдкой.
По ее понятиям, никто не идеален.

А потом я проводил Асю Львовну до автобусной остановки,
Попрощался неловко
И стал возвращаться домой.
Лил дождь неземной.

И вот я дома. И нет ее.
Исчез воздушный шар голоса,
Который висел на ниточке шевелящихся губ.

Исчезли из комнаты лишние зеркала.
Пальцы сшила в ладонь мартышка-игла.
Кажется, Ася Львовна позвала...
Почудилось. Лежу.

Слежу,
Как дождь льет прохожим за воротники.
От собак в комнатах остаются сквозняки.

Пора пойти выпить пива,
Где стоят столбняком люди,
И ощерилась пена улыбкой в посуде.

Ася Львовна исчезла.
Исчез разговор.
Бабушкина тела тесто
Просачивается в комнату со словами:
"Ужинать".]

В 2005 году Ася Львовна, я и Костя Кузьминский издали книгу памяти Давида Дара. 2005 год. Где и оригинальные произведения Дара, и письма его, в том числе 21 письмо к Асе Львовне, эссе Кузьминского «Дар – попытка портрета» и приложение, куда входят зарисовки, воспоминания и размышления о личности Дара, в том числе повесть Аси Львовны «Женщина и художник» о себе и о Даре. Она же автор книг «Откровения» и «Пишущая». Жила в Пушкине с 91-го года. умерла в 13-ом. В ее архиве сохранился целый чемодан литературных дневников. Дар еще при жизни...
Она одна из немногих, кто переписывался с Даром, когда он уехал в Израиль.
Я сам несколько писем написал всего лишь – боялся.
А Ася Львовна писала ему регулярно. И он отвечал ей регулярно. Она посылала ему свои произведения, Дар ей ответил. Вот такая цитата: «Ваши художественные произведения, - написал Дар Асе Львовне, - и само письмо, будто бы выгравированы тонким пером, похожи на легкую изящную гравюру».
А вот когда она опубликовала книгу здесь и послала ее Кузьминскому, Кузьминский написал: «Когда книжка похожа на автора, это хорошо, ежели автор человек хороший. Автор и должен быть похожим на свое произведение. Что бы ни рисовал художник: натюрморт, голую бабу, пейзаж, он рисует автопортрет. Вот и у вас, Ася, он получился. Он желтых одуванчиков еврейских до немецких детей».
А вот что написал поэт Геннадий Трифонов после того, как мы опубликовали с Асей Львовной книгу «Дар», в первую очередь, конечно, благодаря ей. Прочту стихотворение целиком. На мой взгляд, это лучшее произведение Геннадия Трифонов:

Усталость. Вы знаете цену ее. Вы вполне
жизнь вашей любви оправдали изданием книги,
страницы которой бегут по горячей волне,
и пенятся в ней, и кричат, и срывают вериги.
В цепях невозможно, я помню, дышать, говорить,
И даже страдать, потому как страдание длится,
Пока в вышине мы способны парить
И тем, кто нас любит, причудливым облаком сниться.
Свободы нам надобно. Тонкий ее голосок,
Ее волосок, рассекающий тьму городскую,
Я нежно целую вас в ваш побелевший висок
И к вашей свободе свою несвободу ревную.
От ревности плачу в чулане и в чудном саду,
И стрелки часов поднимая со дна циферблата,
От зависти к вам и целую подругу-судьбу
За то, что мы плакали, плакали вместе когда-то.

Геннадий Трифонов сидел в тюрьме в советские годы. Он-то знает, что такое несвобода.

- А.Б. - У него же статья есть - «Дар и Холоденко».

- В.Л. Да-да. Я с большой иронией отношусь к тому, что Гена Трифонов публиковал о Даре, о Холоденко и тому подобное. Он был в этом плане в первую очередь несвободный человек от собственных, на мой взгляд, как бы мифов, которые он создал сам для себя. То есть он считал, что о людях нужно говорить так, как бы это звучало, скажем так, в его понимании звучания. И то, что он говорил о Даре и Холоденко, это, в принципе, больше придумано им самим.
Но я не зря прочитал это стихотворение. В нём он абсолютно искренен и абсолютно ничего не придумал.
Очень сложная судьба была у Геннадия Трифонова. Но это действительно судьба. Вот несколько слов, которые я написал о нем в своих мемуарах: «Суициды и лагерь. Отбитые почки. Перо урки или объятия ментуры не раз могли прервать его одинокое вальяжное вальсирование по жизни. Но не прервали». Тут еще такой момент. Я очень хорошо знал Геннадия Трифонова. Он жил не самой лучшей жизнью и в социальном плане, и в психологическом плане, он строил из себя героя Оскара Уайльда - лорда Генри.

- А.Б. - Не являясь им...

-В.Л. - Не являясь им, но тем не менее он в то же время являлся им.
Потому что он его в себе чувствовал. Он себя им представлял. Он разговаривал как уайльдовский лорд Генри. И он действительно был достаточно остроумным, у него был очень живой ум, он был великолепен в плане речевого потока, и он свою не очень красивую и чистую жизнь перебарывал вот этой виртуальной жизнью, которая становилась, в принципе, материальной.
Потому что он действительно был этим самым Лордом Генри воочию. Что он жил и думал как он. И говорил как он. Но не цитируя героя Уайльда, а острил, блистая остроумием собственным. Что написал Дар в предисловии к самиздатовскому сборнику стихов Трифонова, который был издан на Западе еще в советские годы: «Этот трагизм неприменимости, практической бесполезности, невозможности достигнуть полной любовной реальности, роднит его однополую любовь с бескорыстным и чистым искусством. Ведь это чистая игра чувств, столь же извращенная,т как и противоестественное желание человека говорить в рифму или извлекать из музыкальных инструментов звуки, которых не существует». Конец цитаты [сравнить опубликованное предисловие Дара с приведенной цитатой, тогда много неточностей: http://kkk-bluelagoon.ru/tom4b/trifonov.htm ]

Дальше – что я пишу о Геннадии: «Все же с ним ну очень все непросто. Дорст и Пруст психически отдыхают. В "гламурно-голубом" журнале, еще в 90-е годы, он тиснул свою статью о Даре, где густо использовал цитаты из нашей с Асей книги без каких-либо ссылок на источник. Да что-то еще красиво приврал от себя. О себе же любимом. В ответ на наше с Асей возмущение этим заявил: “Ненавижу я вашу правду!”
“А я ненавижу твою ложь!” – сказал я.
“Ну и сиди со своей правдой в говне и нищете, - ответил он. – А мне "голубые" издания платят зелеными”». Конец цитаты. [непонятно про книгу, к-я вышла намного позже. Если тот в 90-е опубликовал, или книга долгие годы была готова, но не издана?]



Ну закончим о Трифонове на том, что пепел его был захоронен в любимом его Царском Селе - в реке Славянка.
Вот мы упомянули поэта Василия Филипова, Царство ему Небесное, которого курировала последние годы, когда он уже обитал в дурдоме, Ася Львовна Майзель, ученица Давида Дара. Он тоже был учеником Дара, пока еще не был в дурдоме. В общем, эти люди связаны.
У меня даже есть фотография: я и Вася Филиппов перед Новым 2006 годом в гостях у Аси Львовны. Вот с Васей, талантливым поэтом, о котором Виктор Кривулин сказал, что, может быть, после нас никто не останется, кроме Васи как поэта.
В свое время отец от него отказался, мачеха добилась выписки его из квартиры, и вот получилось, что, при всем «гуманизме» сограждан в белых халатах, отдать было Васю некуда. Если люди, которых в этом доме мы увидели.????.... еще, это как раз Ася Майзель и Кирилл Козырев, из рода тех самых Козыревых, кстати говоря.
Родители – диссидентская богема, а брат отца – тот самый знаменитый астроном Козырев, репрессированный и автвор идеи машины времени. Ну это другая история.
Я, повидав тогда Васю у Аси Львовны, был поражен.
Я тогда долго его не видел, понимал, что не в Куршевеле бедняга провел столько времени, но я помнил пассию Дара нежным задумчивым юношей, на таких фотографиях в интернете можно увидеть прекрасного, красивого юношу Васю Филиппова, и вдруг, тоже их таких фотографий много, - маленький страшный помятый юродивый.
Меня он,естественно, при встрече не узнал, а даже принял за знакомого священника, и упорно называл Николаем Пантелеичем и все время пытался ручку облобызать. Тяжелый случай. Поэтому книга, изданная Асей Львовной, премия Андрея Белого за эту книгу, - слабая компенсация за казенную преисподнюю с лошадиной дозой аминазина с галоперидолом.
В то же время, жутенько-то жутенько, но не повод для гневного вскидывания рук в сторону мачехи Руси. Вот Кирилл Козырев со знанием дела рассказал мне, что в стороне-то Свана, там у них, из зазеркалья Алисы, психейная реальность – тот же психбольной - юродивый беспросветно. Там, правда, книжки и хлеб из тумбочек не воруют, как у нас, но и премию Андрей Белого тоже не выдают.
И вот последнее, что я хочу сказать об Асе Львовне, как бы уже в общем плане, не столько о ней, сколько о таких, как она.
Что означает преемственность в нашей культуре?
Ведь одного только осеменения, опыления старшими младших недостаточно без реальной культурно унавоженной почвы. А ведь реальная почва, перегной этот, гумус, это не только язык, но и культурный слой, без которого наша городская культура была бы совершенно бесплодна. А что это за культура? Это плохо различимая сверхинтеллигентская масса учительниц, библиотекарш, доцентов и дворников, гениев и графоманов, и кто здесь кто, еще история покажет. Неизвестное имя может стать известным, а известное – кстати, известное в самом плохом смысле слова, так что лучше он был бы и неизвестен в то время – ... Вот как бы вот так вкратце.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments