messie_anatol (messie_anatol) wrote,
messie_anatol
messie_anatol

Category:

Питерский прозаик Владимир Лапенков о своём учителе в жизни и в литературе - писателе Давиде Даре

Где-то шесть лет тому назад я познакомился с питерским прозаиком Владимиром Лапенковым. Ярким представителем подпольной питерской литературы 1970-х - 1980-х годов или как её называют - "второй ленинградской культуры".

Живёт Лапенков в городе Павловске.
Я люблю его там навещать, когда приезжаю в Санкт-Петербург.
Мы гуляем по знаменитому парку и беседуем с Володей на литературные и прочие темы.
Лапенков в разговорах часто вспоминает несправедливо забытых, интересных прозаиков Ленинграда, живших там в позднесоветское время.
Он старается, чтобы их имена и тексты не ушли из памяти.
Пишет мемуарные очерки о них, издаёт их небольшим тиражом.
Я решил записать с ним беседу об этих легендарных людях.

- Артём Баденков: Хочу вначале чтобы ты рассказал о твоём литературном учителе - Давиде Даре.

Дар



Владимир Лапенков - Я буду читать отрывки из своих мемуаров о Даре и дополнять их разными "лирическими отступлениями".Ну в первую очередь я хотел бы рассказать о своем – и не только моем – учителе и писателе Давиде Даре, который родился в 1910 году и умер в Израиле в 1980 году.
Я о нем писал неоднократно. И вот, пользуясь своими мемуарными записями, хотел бы о нем поговорить...
Дать его краткую биографию.
Человек, конечно, он был исключительно интересный.
И таких вторых уже, наверное, и не будет никогда.
Интересно, что трудовой стаж свой он начинал на Балтийском судостроительном заводе нагревальщиком заклепок!
С 29-го года он уже журналист, объехал Сибирь, Заполярье, Дальний Восток, участвовал в той самой знаменитой поездке советских писателей по Беломорканалу.
В начале 1930-х годов вышла книга об этом событии, уже раритетная. В этой поездке приняли участие многие известные тогда советские писатели.

А.Б. - А он что там делал? Он ведь не был ещё тогда известным писателем.

В.Л. - А он там присутствовал как журналист.

А.Б. - Какой-то текст его был напечатан в этой книге?

А.Б. - Нет-нет, он был как журналист.
И в книге этой знаменитой его текста нет. Он писал про поездку писателей на Беломорканал для какой-то ленинградской газеты.
На пароходе среди писателей, по рассказам Дара, была ежесуточная пьянка. В перерывах между которой они что-то писали. А все остальное уже дописывали за них редактора из ЧК, как говорится. Тексты дорабатывали.

Перед самой войной Дар написал "антифашистский памфлет" «Господин Гориллиус», чем-то напоминающий сатирическую прозу Олдоса Хаксли.
На мой взгляд, этот памфлет на сегодняшний день вновь кажется актуальной темой.

Давид Дар Господин Гориллиус

Во время войны – он командир взвода разведывательного батальона в боях за «Невский пятачок»,одном из самых кровавых мест Второй мировой войны.
Это под посёлком Синявино находился «Невский пятачок». Там около 200 000 человек наших солдат погибло.
Дар был ранен разрывной пулей в ногу и чудом выжил. Оказался в госпитале. Награда – ранение – госпитали.
Уже раненым в санитарном поезде он познакомился с начинающей писательницей Верой Пановой.

А.Б. - В санитарном поезде?

В.Л. - Ну насколько я помню. Она уже была несколько раз замужем... Имела детей от первого брака. И от второго.
И собственно, он из нее и сделал по-настоящему писательницу.
(первый муж Веры Пановой — журналист Арсений Владимирович Старосельский (1904—1953)
От него дочь Наталья.
Второй муж — журналист Борис Борисович Вахтин (1907—1938, секретарь редакции газеты «Молот», репрессирован за членство в троцкистской организации (был сослан на строительство Беломоро-Балтийского канала
Дети от него:
Старший сын — писатель, переводчик, синолог Вахтин, Борис Борисович (1930—1981).
Младший сын — учёный-генетик, академик Вахтин, Юрий Борисович (1932—2006).
Третий муж — писатель-диссидент Дар, Давид Яковлевич (1910—1980).)

А.Б.- То есть ты считаешь, что именно он из нее сделал настоящую писательницу? А до этого она писала не очень интересные тексты.

В.Л. - Тогда "девушка", как говорится, что-то пописывала в стол...

Еще о Даре. Так как начинал он как журналист в 1930-е годы, то он даже у самого Циолковского брал интервью. И о нем потом написал две книги. Последняя была «Баллада о человеке и его крыльях».

А.Б. - Я где-то я читал , что он проникся всеми этими идеями Циолковского? Циолковский же был и своеобразным мыслителем-космистом.

В.Л.- Не-ет, нет-нет-нет.

А.Б - Это все легенда?

В.Л. - Да. Эта легенда. И вызвана, мне кажется, тем, что Циолковский на него произвел особенное сильное впечатление. Человек глухой, больной, и в то же время живет в мире Космоса. Как бы сейчас сказали в особом виртуальном мире.

А.Б. - Он вам рассказывал про эти встречи?

В.Л. - Да, Конечно. Циолковский его поразил своей внутренней харизмой.
Ну помимо Циолковского, когда он уже был известным писателем в послевоенном Ленинграде,то вокруг него очень много было знаменитостей, и он со многими людьми был близко знаком. Очень жаль, что он не оставил мемуаров, потому что он близко знал огромное количество интереснейших людей своего времени.

Как выдающихся людей, хороших так и полных подлецов типа старшего и младшего Воеводиных. (Все́волод Петро́вич Воево́дин (5 [18] марта 1907, Санкт-Петербург — 24 августа 1973, Ленинград) — русский советский писатель и поэт, драматург, сценарист.
10 апреля 1928 г., Ленинград Умер: 14 сентября 1981 г.

Биография Воеводин Евгений Всеволодович - русский советский писатель, сценарист.
Сын Всеволода Воеводина.
Подробнее на livelib.ru:
https://www.livelib.ru/author/435523-evgenij-voevodin)

В 1964 году Воеводин-старший в качестве секретаря Комиссии по работе с молодыми авторами при Ленинградском отделении Союза писателей СССР выступил свидетелем обвинения на процессе по делу о «тунеядстве» Иосифа Бродского.

После этого по стране стала ходить эпиграмма: Дорогая Родина, / Чувствуешь ли зуд? / Двое Воеводиных / По тебе ползут... Авторство приписывается Михаилу Дудину.)

К нему ходили в гости Федор Абрамов, с ним дружила Лидия Яковлевна Гиндзбург, он был знаком со скрипачом Давидом Ойстрахом, с академиком Иоффе, с Ольгой Берггольц.
Я у него познакомился с последним "обэриутом" Игорем Бахтеревым.
Он знал лично и Осипа Мандельштама в 1930-е годы, к нему приезжала в гости в 1960-е годы Натали Саррот.
Знаменитая семья американских славистов Профферов, которые основали издательство «Ардис» в Америке, тоже бывала часто у него в гостях.
И многие, многие другие.

А.Б. - А где он жил в Питере? Где находилась квартира Веры Пановой?

В.Л. - Она была сначала на Марсовой поле в писательском доме Адмони. Потом на Суворовском проспекте. Позже после разъезда с Пановой он жил недалеко от станции «Звездная».
Затем поменялся жилплощадью, жил вместе с дочерью и ее мужем на Шкиперском протоке, а потом уже уехал в Иерусалим.

Про людей,с которыми он встречался.
С последним "обэриутом" Игорем Бахтеревым очень интересная история.
Когда я с ним познакомился, я думал, ну что такое Бахтерев. Там друг Хармса, Введенского, о которых он столько рассказывал: «Даня Хармс», «Шура Введенский», «идем по Невскому с Колей Заболоцким, вдруг навстречу Казя». «Какой Казя?» «Как какой?! Казимир Малевич!» (смех)
А он меня тогда поразил, Бахтерев, что вроде бы такой старенький, но курит, пьет вино, рассказывает...
«Присядьте!» - «Нет-нет-нет, я люблю ходить».
Потом когда я был у Бахтерева в гостях, меня поразила его супруга, у них детей не было, она держала много собак. И я в разговоре с ней сказал,что у Давида Яковлевича тоже была собака, бульдог, ну ему пришлось эту собаку усыпить, потому что он его на прогулках очень сильно дергал, а Дар сердечник, у него было высокое давление, мог случиться инсульт.
«Все, - сказала супруга Игоря Бахтерева, - Дар для меня больше не существует. Он отдал свою собаку на усыпление?!»

То что Дар рассказывал о Мандельштамах, это может быть больше похоже на анекдот. По-моему, кто-то о нем упоминал, чуть ли не Николай Чуковский.
Что у Дара был в гостях, когда они были в Ленинграде, была семья Мандельштамов.
Мандельштам абсолютно в пустой комнате, усадив Дара и рядом с ним сев на подоконник, читал ему свои стихи. А единственной мебелью в комнате был какой-то большой сундук. И вдруг из сундука раздался голос: «Ося, ты еще такие там стихи не прочитал».

Эрскин Колдуэлл, известный американский писатель, приезжал к нему со своей женой ,индианкой, молоденькой такой женщиной, он очень хвастался, что у него него такая молодая красивая жена. Ну вот какие-то такие кусочки вспомнил я.

Еще в 1948-ом году он создал знаменитое литературное объединение «Голос юности», откуда вышли, в частности, и Василий Павлович Аксенов , и Виктор Соснора, и Александр Кушнер, и Глеб Горбовский, и Владимир Марамзин,и Игорь Ефимов,и Борис Вахтин, и Дмитрий Бобышев,и Олег Охапкин, и Константин Кузьминский, И Виктор Голявкин и многие, многие другие хорошие писатели. Это не значит, что они туда к нему ходили постоянно и были его учениками, но просто это был такой центр литературный тогда, который притягивал к себе людей.
В который люди приходили почитать свои стихи, пообщаться и так далее и тому подобное. И собственно, весь "молодежный андеграунд" Ленинграда ходил к Дару со своими рукописями на поклон.

Еще интересный эпизод биографии: он нагонял по Союзу на мотоцикле больше тридцати тысячи километров.
То есть, без всякой иронии, он был в 1960-е годы главным "советским байкером".
Он же первым из немногих выступил в защиту Солженицына, защищал Бродского, Зощенко, Ахматову.
Из-за своей активности в литературной среде он был был вытеснен в эмиграцию госбезопасностью. Перед отъездом в 77-ом году вернул правительству свои ордена фронтовые и удостоверение члена Союза Писателей СССР. Умер в Иерусалиме в 1980-ом году.


А.Б. - Недавно о Даре в посте на Фейсбуке вспоминал израильтянин,бывший москвич, поэт Борис Камянов.Который примерно в эти же годы туда репатриировался, что и Дар и он о нем очень хорошо отзывается, несмотря на "гомосексуальные эскапады Дара". Как он пишет в своих мемуарах. Камянов в Израиле стал ортодоксальным иудеем, поэтому ему все это чуждо. Он написал когда-то поэму против гей-парада в Тель-Авиве.

В.Л.- Понятно, понятно...
Вот, кстати, о Даре писал такой писатель Григорий Свирский. Который тоже эммигрировал в Израиль в 1970-е годы. В своей документальной повести. Привожу цитату: «Последний раз я видел Дара и Веру Панову лет тридцать назад в санатории Академии наук СССР. Какое это было счастье – побыть их соседом, услышать в рискованные хрущевские годы тосты Давида Дара на политические темы...
В 77-ом году, когда Панова умерла, Дар прилетел в Израиль.
Говорили, чтоб якобы уйти от родственных споров о наследстве жены. Бессребренник, он сказал и тут: “Без меня обойдетесь!”». Конец цитаты из Свирского. [Точная цитата из мемуаров Свирского звучит так: «Наум опустился на стул, пригорюнился. Последний раз он видел Дара лет тридцать назад, под Москвой, в санатории Академии Наук, когда Давид Дар и его жена Вера Панова вселились в соседний номер. Какое это было счастье побыть, пусть ненадолго, их соседом, их добрым знакомым, услышать рискованные, в хрущевские годы, тосты Давида, вроде того, памятного: "Подымаю бокал за мечту моей жизни: бескровный распад советской империи..."
В Израиле Дар не искал поблажек, льгот. А потом из Иерусалима, где произошел неожиданный для властей общественный суд, привезли Науму магнитофонную ленту, которую он не мог слушать без слез (текст снят с магнитофонной ленты - Г.С.)...» ]

Вот.
Еще интересные цитаты про Дара от разных людей.
Сергей Довлатов в статье «Мы начинали в эпоху застоя» из архива издательства «Серебряный век»: «В Доме культуры “Трудовых резервов” вел ЛИТО Давид Яковлевич Дар, который никому из своих воспитанников не помогал пробиваться в печать и, наоборот, внушал им, что литература — занятие подпольное, глубоко личное, требующее от художника особого психического склада.
Из всех наших литературных наставников Дар был единственным убежденным модернистом, хотя в конце концов из его объединения вышли не только такие экстравагантные поэты, как Виктор Соснора, но и такие традиционные, как Глеб Горбовский».


Далее у Довлатова тоже интересно: "В качестве мужа Веры Пановой Дар располагал значительными денежными средствами, и его помощь молодым авторам выражалась еще и в самых простых житейских формах: он легко одалживал деньги кому попало, дарил нуждающимся пишущие машинки, а то и брюки, и у него дома всегда стоял коньяк для тех, кому необходимо было в этот день опохмелиться. Когда я спрашивал Дара, что помогает ему в преклонном возрасте сохранять такую неистовую энергию, он, пыхтя изогнутой трубкой, отвечал: «Коньяк и табак»."

Дар со Сталиным

А вот что писал о Даре поэт и переводчик Владимир Британишский. Важная цитата, на мой взгляд, я с ней полностью согласен: «Дар был — как Сократ — акушеркой, родовспомогательницей, помогавшей молодому писателю разродиться собой, своей эстетикой, своим мировоззрением».
Иосиф Бродский в интервью Анне Эпельбаум так сказал: «Я считаю его прозаиком непрочитанным. Для ленинградцев его писательское дарование заслонялось гениальностью его личности».


Сам я могу сказать, что через Дара я познакомился с такими авторами «второй питерской культуры», как Владимир Эрль, Виктор Кривулин, Костя Кузьминский, Юрий Шигашов, Валерий Холоденко, Василий Филиппов, а также с писателями старшего поколения - Геннадием Гором и Игорем Бахтеревым.
Дар писал мне из Израиля, вот цитата из его письма: «Мой милый, вот уже третий год я живу в так называемом свободном мире.
Не верь, что он свободный.
Зависимость от честолюбия, от материальных благ, от мнения окружающих тебя людей здесь такая же, как и в мире, где живешь ты.

Чем лучше писатель, тем меньше он зарабатывает.
Это дурачки из Советского Союза думают, что где-то существует высокооплачиваемая свобода. Дудки! Нигде в мире за свободу денег не платят.
Хочешь быть свободным – так будь нищим. А хочешь посылать друзьям подарки – так изволь продаваться.
Кому угодно – евреям, коммунистам, фашистам, террористам, капиталистам, диссидентам, пролетариям, президентам, проституткам, священникам, республике Чад, гомосексуалистам, королеве в изгнании, Объединенной империи лесбиянок».


Дар был сложен даже чересчур для тех лет: игровой, ироничный, парадоксальный, хулиганствующий.
«Ну и как вам сегодняшнее писательское собрание Давид Яковлевич?» - спрашивал у него местный писательский "стукачок".
«А ебал я ваше писательское собрание и всю вашу советскую власть!».
И это всё прошло без последствий! Кто ж поверит, что такое в открытую можно было ,на самом деле, сказать.
Но был Дар и другой: романтический, лиричный в интимных беседах и письмах к друзьям. В одном из писем к своему ученику он весь - просто крик одиночества и неприкаянности.
Но везде он настоящий. Я лично вижу здесь своего рода ренессансный тип личности.
Ведь действительно: как можно находить общий язык и с поэтами, мыслящими в классических, нередко религиозных, категориях, ну как тот же Кривулин, и с отъявленными формалистами, как тот же Эрль, с битниками, рокерами, со старой петербуржской профессурой, диссидентами, психопатами, но и с номенклатурными писателями, с западными славистами.

Или иные контрасты.
Он признался мне в неистребимом страхе перед хамами, милиционерами, бюрократами, комендантами.
Комендант – известный персонаж его рассказов.
Но в то же время этот трус в кавычках был в войну командиром разведывательного батальона, героем боев на «Невском пятачке».
Интеллигент и эстет, он не побоялся объездить на рубеже 60-х весь Союз на мотоцикле. Вопрос, который он постоянно слышал от местных властей: по чьему поручению вы ездите? Как говорили в царские времена, чьих господ холоп будешь? И никак не могли переварить ответа, что по собственному хотению.

Но самой любопытной историей из области психологической мне лично кажется следующее.
Дар рассказывал мне, что высочайшее счастье он испытал в жизни, когда стоял на трибуне Союза советских писателей и произносил речь в защиту не то Бродского, не то Солженицына, не то Пастернака.
Он вспоминает: «Я стою такой маленький, тщедушный, едва видимый на трибуне. А напротив – озверелая толпа номенклатурных писателей. И эта толпа кричит, чтоб заткнули мне рот, чтоб я немедленно убирался прочь. Они яростно стучали ногами и выкрикивали оскорбления. А я, стоял один против всех и неземное испытывал упоение».
А вот еще один случай, цитирую из статьи журналиста, писателя, критика и эмигранта Владимира Соловьева. Тот, что автор книги о Довлатове, не путать с нынешним журналистом Владимиром Соловьевым.
Статья называется «Гласный в эпоху безгласности». «Увы, - пишет Владимир Соловьев, - в кампании против против Бориса Пастернака участвовали не только заведомые негодяи, но и такие достойные писатели, как Леонид Мартынов, Сергей Антонов, Илья Сельвинский, Виктор Шкловский, Николай Тихонов... Дар рассказывал мне, как валялся в ногах у своей знаменитой жены, умоляя не ездить из Питера в Москву на антипастернаковский шабаш, но Вера Федоровна Панова свой партийный долг выполнила».


Я добавлю от себя, что Панова все-таки была беспартийной, к тому же верующей христианкой. Тут скорее чувство морального долга лауреатки, не пожелавшей кусать кормящую руку.
В продолжение сюжета вспоминаю рассказ профессора Вячеслава Всеволодовича Иванова в одной из телепередач в начале 90-х. Иванов, будучи соседом Пастернака в Переделкино, наблюдал на его даче приезд Дара. Дар буквально бросился на колени перед Пастернаком, вымаливая прощение за поступок жены.
Еще я могу сказать, что Дар, на мой взгляд, был наименее предсказуемым из всех моих знакомых.
Главным свойством его характера я бы назвал "апофатичность". Есть такой религиозный термин. То есть "ускользаемость от определений".
"Антиучительство" как высший тип учительства. Сравни восточное выражение дзен-буддиста «Встретишь Будду – убей Будду».
А здесь такой "дзен-русизм" - "Убей в себе писателя и учителя!"
Также известный афоризм Дара: «Вот и старость пришла. А где же мудрость?»
Конечно, в этом плане Дар был отнюдь не единственным.
Но просто равные ему находились во времени далеко.
И здесь можно перейти как бы в такое историческое пространство.
Пространство культуры, где исчезают амбиции личности и направления.
Остаются только концепты и мифологические архетипы.
Здесь Давид Дар, на мой взгляд, соседствует с известными античными мудрецами и безымянными суфийскими дервишами, китайскими даосами и дзен-буддистскими наставниками. И здесь он уже сам концепт и архетип.
Утешительный афоризм и философский парадокс. Сюжет классической притчи. Кстати, излюбленный его жанр. То есть все то, что помогает нам бороться со временем и выживать в нем.
И кстати, закончу тем, что в 2005 году в соавторстве с покойной Асей Львовной Майзель и Константином Кузьминским, тоже ныне покойным, я издал наиболее полную книгу произведений Дара и воспоминаний о нем. Санкт-Петербург, издательство «Петербург — XXI век», 2005 год. Она есть в библиотеке Конгресса США, в Мичиганском университете. Так же я ее посылал в Париж писателю Владимиру Марамзину, и один экземпляр есть в нашей библиотеке Салтыкова-Щедрина. И у меня есть один экземпляр этой книги.


А.Б.- Володя до того как записать интервью, ты говорил о том,что все приёмы формальные в литературе давно исчерпаны... Но ,я считаю, и не только я один, что формальные новшества Сорокина и Пелевина все эти приемы были до них. А они их просто присвоили себе:)) Многие люди в андеграунде, московском и питерском эти приёмы формальные использовали в своей прозе. И гораздо интереснее Сорокина и Пелевина.
В 70-е годы уже эти приемы открыли и использовали в своей прозе.
Мне попалось недавно, я тебе покажу, ты, может быть, и не знаешь этого московского писателя, в мемуарах Николая Климонтовича. Был такой писатель, он уже умер, и у него мемуары про литературный андеграунд московский, конца 60-х – начало 70-х годов, и он там называет какие-то имена, какие-то уже путает, не помнит, пересказывает по памяти какие-то тексты этих писателей. Главная его идея в том, что вот эти все приемы все эти люди уже делали. Но им не повезло во времена перестройки и в 1990-е годы. Отчасти в силу каких-то личных особенностей их биографии.
Может быть, какая-то неспособность этих писателей к самопиару. В результате они все забыты. Хотя если их тексты широко опубликовать , проанализировать их прозу и их формальные приемы, то все это уже как бы было до Сорокина и Пелевина.
Вот точная цитата из Николая Климонтовича:"Николай Климонтович о Владимире Галкине

messie_anatol
22 января, 2012
Из книги " Далее - везде" Вагриус 2002 :
" В подвальчике этом собирались еженедельно по средам десятка два юнцов и девиц, читавших друг другу свои сочинения в стихах и прозе, но захаживали и свои подвальные мэтры, все почему-то с фамилиями, позаимствованными у русской фауны: Белкин, Зайкин, Галкин...
Совершенно не помню, что читали там мальчики и девочки - какие-то стишата и рассказики, вполне ученические и невыразительные.
Но МЭТРЫ делали кое-что действительно примечательное, и их тогдашние вещи, коли их сейчас откопать, многое рассказали бы о том времени.
Помню, Белкин сочинял что-то в прозе, реалистическое и душное, и мне даже сейчас помнится рассказ о том, как мать послала малолетнего сына стоять в очереди за постным маслом.
То есть задолго до всякого концептуализма Кабакова и Сорокина этот самый Белкин описал сам феномен советской очереди, ее, так сказать, физиологию, даже сильнее - ее морфологию, если угодно.
Другой персонаж тех лет по забытой мной фамилии был классическим и умелым литератором на все руки: писал венки сонетов, акростихи, палиндромы, но мне запомнился один из его рассказов, как будто предсказавший много позже Виктора Ерофеева, о страстной и трагической любви записного онаниста к туалетной бумаге в каком-то режимном учреждении...

Но самым ярким был прозаик Володя Галкин, который еще в те годы дал замечательные образцы густой мистический и эротической прозы, во многом напоминающую мамлеевскую, но более орнаментальную и цветущую и без мамлеевских неоригинальных аллюзий на знаменитую дореволюционного издания немецкую книгу по сексопатологии начала века, единственно тогда доступную в Союзе в этом жанре.
Галкинские рассказы мне хорошо помнятся: скажем о любви героя к пантере из зоопарка, и если бы он не был так болезненно осторожен и печатался уже тогда за границей, конечно у него сейчас было бы имя.

Не будь у меня опыта жизни в этой среде, я не понимал бы столь отчетливо, как многое в литературной карьере зависит не от таланта и трудолюбия, но от связей и случая. В конечном итоге очень многое из того, что позже, во дни отмены цензуры, стало продаваться как новое, было предвосхищено раньше в подвалах и катакомбах российской словесности. От этого ничего не осталось, имена позабылись и рукописи истлели, не попав в архивы Литературного Музея.
Это и есть отбор, вполне дарвиновский, в котором побеждает более молодой, молодой и напористый. Им же, обитателям подполья, вовсе не знакомым с законами литературного
рынка, казалось тогда, что все что ни есть на свете обеспечивается даром и вдохновением, а все что ни есть в них самих - ими же и оправдывается.
Эта архаичная романтика, губившая не только французских "проклятых" поэтов, но похоронившая и бездну местных одаренностей, кажется, окончательно вышла из моды.
Но в те годы русская Литература с успехом заменяла веру, а служение ей требовала своего рода столпничества.
Конечно, этим монахам от словесности не хватало витаминов в прямом и переносном смысле, но не будем забывать, что имя им легион и это они своими скромными дарованиями унавозили почву на которой потом все-таки кое-что взошло.
С другой стороны, не во всем виноваты их ограниченность, провинциализм и ригоризм: в наземной литературе тогда шла нешуточная борьба за место у корыта, и, помнится, я уже в те годы сформулировал универсальное простое правило: если вас зовут на какое-то совещание молодых писателей, будьте покойны - касса находится в противоположной стороне".

В.Л. - Ну да-да-да-да-да. Хотя приемы Пелевина, они могли бы быть, как говорится, могли бы ему вставить за украденные приемы, но немножко не получится, потому что его современная проза, связанная с современной интернет-культурой, она все-таки достаточно такая уже... как бы сказать... аутентичная, определенная, определившаяся и очень четкая по концептам. И никто в этом плане, учитывая развитие интернета, которое только сейчас, собственно, началось, никто не мог сделать так, как он. В этом плане он достаточно современный, Пелевин, писатель.

А.Б. - Ну а Сорокин?

В.Л. - Литературно да. Хотя Сорокин – это немножко другая стезя, но ,в принципе, он больше от литературы идет.
Сорокин больше идет от литературы классической. А Пелевин очень завязан на интернет-технологии в этом плане. И здесь Пелевин, что называется, более "прогрессивный" автор. И как бы у него меньше всего в этом плане предтеч в неофициальнной литературе 1970-х - 1980-х годов. У Пелевина.
В отличие от Сорокина.
Который очень завязан на литературные приёмы. На формальные литературные приемы.
То есть все, что пишет Сорокин, в принципе очень хорошо... как бы... можно рассматривать. В этом плане все его приемы, все его швы, так сказать, все его технологические моменты, они очень понятны, заметны, и там как бы нет никакого подтекста.
Кроме самой литературы и, грубо говоря, литературщины. Не в плохом смысле. То есть в этом плане Сорокин очень тонко работает. С приемами.
Пелевин же более "прогрессивен" во всех смыслах, потому что он не только работает в формальном плане... он идёт в ногу с современным развитием интернета и интернет-технологий, но он где-то немножко и опережает их. Так же, как Сорокин немножко опережает нашу политическую жизнь. То есть не зря говорят, что он где-то предугадывает наши политические какие-то события, которые еще не произошли, но он их уже предугадал. Но это немножко разные вещи.

А.Б.- Давай тогда перейдем собственно к интересным писателям из круга Давида Дара.


В.Л. - Да, вот мы много говорили о круге Дара, и здесь сразу всплывает несколько имен. Причем я хотел такое любопытное лично для меня предуведомление сказать.
Интересно вот что. Было несколько человек, которые считали Дара своим духовным учителем. И было несколько человек, которых сам Дар считал своими любимыми учениками.
И я вдруг подумал, что эти имена не совпадают.

А.Б. - Не совпадают?.. Еще раз.

В.Л - Ну любимыми учениками и тех, кто считал его духовным учителем. Причем даже третий момент: были люди, которые очень многим ему обязаны – именно как литераторы, – который его практически даже не вспоминают.
Я вот лично разговаривал в свое время с Александром Кушнером, с Виктором Соснорой, с Олегом Охапкиным, еще с некоторыми людьми, и они пытались доказать мне, и даже кое-что, возможно, можно найти в их интервью, что они как бы Дару ничем не обязаны в своём становлении как писателей.

Ять они такие вот самостоятельные, самостоятельные. Такие вот самобытные, самобытные. Я помню где-то... по-моему, было 75 лет Горбовскому.
Мы встретились с Кушнером где-то до этой встречи в кафе. И он: да, да, Давид Яковлевич, тра-та-та, тра-та-та. Потом он начал выступать уже на сцене и сказал: «Глеб, ты помнишь, кому мы больше всех обязаны? Глебу Семенову». И ни разу не упомянул Дара.


А.Б. - А почему?

В.Л. - Я догадываюсь почему. Потому что за Даром ходила, так сказать, мифологическая история о том, что раз Дар гей, то и весь "голубой Петербург" с ним связан. На самом деле, это совершенно неправда. Но постольку поскольку такой миф существовал, а Кушнер сам из официальных наших классических поэтов, то зачем ему этот лишний бэкграунд, так назовем?

А.Б.- Хотя, может быть, наоборот. Сейчас это было бы ему в плюс при переиздании
...
В.Л. - Ну нет-нет-нет, для него это было бы не в радость.
Виктор Соснора по другой причине отказывается от ученичества у Дара. Он как бы считает, что обязан больше всего самому себе. В своей гениальности, в своем росте как гениального поэта.
Ну что сказать?
Я лично помню, как просто на моих глазах Соснора звонил Дару, это еще были глубокие 70-е годы, как он жаловался там на проблемы, так сказать, семейной жизни, и как звонила одна из жен Сосноры Дару и говорила, что я вот сейчас хочу с ним разводиться, он совершенно невыносим. Это было еще до того, как Соснора стал инвалидом.

А.Б. - А Василий Павлович Аксенов когда познакомился с Даром?..

В.Л. - Ой, это вообще был один из самых первых его учеников. Это ещё 1950-е годы, когда Аксёнов очень недолго в Ленинграде учился.
Аксёнов тоже ходил в ЛИТО Дара "Голос юности".
Потом он уехал в Москву...
«Юность», Борис Полевой и так далее и тому подобное.
А начинал он здесь, в Ленинграде и более того, насколько я знаю, где-то уже в сравнительно недавние годы в Израиле была какая-то встреча с читателями у Игоря Губермана и Василия Аксенова одновременно, и Аксенов сказал, что Дар один из его учителей.

А.Б. - А тебе Дар что-нибудь рассказывал про Аксенова?

В.Л. - Ой, да там была такая история.
Где-то году в 75-ом Дар мне сказал, ну это я тоже все в мемуарах описал, Дар говорит: слушай, сейчас Васька Аксёнов, мой ученик, приехал в Ленинград, сейчас он в гостинице “Европейская” остановился, зовет меня попить коньячок, туда-сюда, я хочу взять тебя с собой, захвати свой роман (тогда еще неопубликованный, позже в парижском журнале «Эхо» у Владимира Марамзина он был опубликован,по-моему, в 79-ом году, кажется.), говорит, прочтешь ему свой роман, ему понравится.
Ну да, да, пошли, поехали, как говорится! Но, говорит, предупреждаю сразу, он прочтёт и все твои приемы возьмет себе в прозу.
А-а-а, подумал я, блин, это же все-таки печатающийся автор! В отличие от меня. Он украдет мои приемы! Нет, говорю, Давид Яковлевич, не хочу, не пойду. О чем сейчас жалею до сих пор. Знакомство было бы для меня весьма полезно.
Для "андеграундера" с печатающимся известным писателем.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments