messie_anatol (messie_anatol) wrote,
messie_anatol
messie_anatol

Из грузинской прозы: Джемал Топуридзе (1948 – 1978)

Джемал Топуридзе (1948 – 1978)

Тем, кого бросил отец!

В жизни каждого человека наступает день, когда его оставляет самый близкий для него человек. Они уходят непреднамеренно, родные люди. Или по своему желанию. Некоторые сами стремятся уйти, а некоторых, наоборот, уводят силой, против их воли. Уходят навсегда, умирают. Уходят и возвращаются. Или не возвращаются, но не потому, что их больше нет, просто в другом месте они чувствуют себя лучше. Ряды этих последних гордо пополнил собой и мой отец. Отцы оставляют нас в любом возрасте. Пусть мы совсем ещё младенцы или чуть подросли и в первый раз произносим слово «папа», начинаем делать первые шаги или впервые идём в школу. Они не остаются, даже если мы больше всего хотим сказать – «папа ведёт меня на футбол… вчера к папе приходили друзья… мы с папой были на рыбалке… я видёл оружие в ящике папиного письменного стола… отец в конце концов поймал меня с сигаретой и побил…». Даже когда начался подростковый период и отец нужен больше всего. Это «счастливое» событие случилось и в моей жизни – как раз в мою бытность тринадцатилетним подростком. Я обожал отца. Хотя и сейчас не чувствую к нему ненависти, иногда даже возникает ощущение, что люблю: да… временами мне кажется, что он сам тоже меня любит, и я снова начинаю дорожить им, как раньше. Вижусь с отцом раз-два в год, да и то, лишь когда в моей жизни происходит что-нибудь особенное. Мама звонит ему, он приходит на полчаса, даёт наставления, а потом, посмотрев на часы, снова бежит к своей другой семье на целый год. Говорят, можно долго не видеться с человеком, но при этом продолжать испытывать к нему любовь. Всё может быть. Но только если речь не об отце.


Он был красавцем. Вернее очень хорош собой: высокий, каштановые волосы, небольшой шрам между бровью и глазом – в молодости кто-то ударил его пивной кружкой. Шрам был ему к лицу. Каждый раз, когда он смеялся, его глаза как-то грустно улыбались. Отец был хорошим, и, даже не будь он моим отцом, я бы всё равно его любил. В последнее время я замечал, что его отношения с мамой изменились. Так же как и наши. Он никуда меня больше не водил, перестал веселить своими шутками, взгляд стал ещё печальнее. «Но почему, отец?» – спросил я однажды, когда мы находились в комнате одни. Он смотрел телевизор, вернее, просто сидел перед ним, думая совсем о другом. «Но почему, отец?» – невольно произнёс я вслух. Он сидел отдельно, сам по себе, я, пристроившись в углу на диване, разглядывал какой-то журнал, вернее, машинально листал его, смачивая палец языком и переворачивая страницы, и даже не вникая в их содержание. «Но почему, отец?» – спросил я не отца, а себя. Этот вопрос уже давно терзал меня и не давал покоя, часто заставляя плакать втихомолку. «Но почему, отец?» – и мне показалось, что мир сейчас рухнет. Как будто некая сила выплеснула из меня эти слова помимо моей воли, и я страшно испугался, что отец услышит. Какое-то смутное предчувствие говорило мне, что он уйдёт. Он быстро, нервно повернулся в мою сторону. «Что?.. Ты что-то сказал?» – «Ничего». – «Только тебя ещё не хватало!..» – проворчал отец сердито и с досадой. Я никогда прежде не слышал от него грубых слов. Не отрывая глаз от журнала, я почувствовал, как внутри что-то оборвалось и наполнявшая всё моё существо любовь начала потихоньку исчезать. «Только тебя ещё не хватало!»… Он кинул эту фразу небрежно, так, словно я был кем-то совершенно посторонним. Отец меня уже бросил. Ничто больше не могло удержать его здесь, дома.
Стоял сентябрь. Я возвращался из школы. Возле дома смутный страх сжал моё сердце и не позволил войти в подъезд. Обойдя с задней стороны, я осторожно поднялся по деревянной лестнице на балкон и медленно приоткрыл дверь, ведущую на кухню. Мама плакала, стоя у окна. Я сразу понял, что отец ушёл. Помню, как устремился обратно на улицу и долго бежал. Было ощущение, будто просто бью ногами об землю на одном месте, а вся огромная улица с людьми, домами и шумом несётся на меня. Выбившись из сил, я огляделся вокруг.
Передо мной находилось Верийское кладбище. Дальше дороги не было. Я присел на край тротуара. Сидел так какое-то время, потом повернул назад. Хотелось плакать. Рядом с нашим домом был гастроном, я зашёл туда.
– Дядя Сако, отец прислал за выпивкой, деньги отдаст потом, – сказал я и замер в ожидании ответа.
– Хорошо, сынок! – на этот раз не отказал в просьбе дядя Сако. – Какое?
– Что - какое?
– Вино, говорю, какое!..
– Нет, мне не нужно вино.
– А что нужно?..
– Водку хочу.
– Вот как?.. – удивился дядя Сако, и я уже подумал, что выдал себя. – А вино ты пьёшь?!
Он вынул из холодильника бутылку водки. У меня отлегло от сердца.
– Одну? – спросил дядя Сако.
– Одну.
– Вот возьми, мой родной! – протянул он бутылку.
– Погоди, – вдруг сказал дядя Сако.
«Тьфу ты!..» – подумал я, застыв на месте.
С большим усердием он завернул бутылку в бумагу.
– Он же водку вообще не пил.
– Не знаю…
– На, возьми.
Я взял бутылку и, даже не сказав спасибо, вышел на улицу. Направился к школе. За ней шла какая-то стройка, и я решил выпить там. Было очень темно. Сперва я испугался, но потом всё-таки зашёл. Глаза постепенно привыкли к темноте, я стал различать предметы. Подошёл к наполовину возведённой стене и присел на кирпичи, здесь меня никто не мог увидеть. С трудом открыв бутылку и приложив её ко рту, я сделал первые глотки. Чуть не захлебнулся. Выплюнул всё наружу. Вкус был отвратительный. «И как они могут пить это…» Немного подождав, я повторил попытку. На этот раз пошло не так плохо, потом – даже хорошо. Отняв бутылку ото рта, я обнаружил, что уже наполовину опустошил её, и обрадовался, хотя от запаха меня мутило. Теперь надо было дождаться, пока алкоголь подействует. Я ждал, хотя так ничего и не почувствовал. Тогда отпил ещё немного. Скоро по всему тело разлилось тепло, закружилась голова, и я слегка запаниковал. Потом головокружение усилилось, но страх ушёл. Вместо него появилось приятное ощущение, хотелось поговорить с кем-нибудь. «Почему, отец, почему?.. Конечно, ты волен делать что хочешь и как хочешь… Но – почему?..» – последние слова я произнёс вслух и, осознав это, немного испугался, замолчал. Потом чувство страха снова исчезло. Я подумал, что надо выпить ещё и опустошил бутылку. Внезапно всё вокруг озарилось ярким светом, и я увидел перед собой тропинку, пересекающую ярко-зелёную поляну и покрытую мелкими, блестящими на солнце белыми камешками. Я оглянулся: за спиной был лес. Тропинка начиналась и заканчивалась на опушке леса, никуда не сворачивая. Посреди поляны лежал огромный валун. Я провёл рукой по его тёплой, нагретой солнцем поверхности и, услышав неясный шум, обнаружил, что из-под него бьёт небольшой родник. Я наклонился и выпил воды, плеснув горсть на разгорячённое лицо. Мне было хорошо. Потом вскарабкался на валун, лёг навзничь и стал смотреть в небо. Вехушки деревьев свисали вниз. Нигде в мире не могло быть лучше, чем на той освещённой белым светом поляне с родником и согретым солнечными лучами валуном. Неожиданно на краю леса я увидел маленького человечка, ещё ребёнка, в распахнутой на груди рубашке, свисающей до колен, и держащего в руке длинный посох. Он стоял неподвижно. Я помахал ему рукой и приподнялся.
«Эй, парень! Иди сюда!» – позвал его я. Он степенно тронулся с места, приближаясь медленно и устало, как старик. Первое, на что я обратил внимание, были его глаза, ярко-зелёные, как та поляна, спокойные, влажные, умные, глядевшие ясно и печально. Я смотрел в них, как заколдованный, не в силах пошевелиться. Эти глаза становились всё ближе и ближе, пронизывая меня насквозь и заставляя каменеть на месте.
«Зачем ты меня позвал?» – спросил он меня снизу, и внезапно по моему телу пробежала приятная дрожь.
Мне стало радостно. Стоя до этого момента, как изваяние, я вдруг расслабился и смог пошевелиться. Спрыгнул с валуна.
На голой груди у парнишки, на узком красном лоскутке ткани, висел крестик, простой, деревянный.
– Зачем позвал?
– Хотел, чтоб ты пришёл, вот и позвал, – услышав мои слова, мальчуган улыбнулся глазами, его губы даже не дрогнули. – Твои волосы, какого они цвета, золотистого?
– Золотистого, золотистого…
– Я никогда ещё не встречал такого мальчика, как ты.
– Я словно сошёл с картины художника?
– Нет, ты похож на ангела.
– А ты когда-нибудь видел ангела?
– Никогда.
– Значит, я – как с картины.
– Тебе это кто-нибудь сказал?
– Да, один мальчик, однажды. Здесь, на этом самом месте. Он был очень похож на тебя… Скажи, зачем ты всё-таки позвал меня?
– Чтобы ты посидел рядом со мной на траве.
Медленно опустившись на траву, он оперся руками на посох. Крестик свесился с его шеи.
– Откуда ты здесь взялся, родимый?
– Ты меня уже полюбил?
– Очень полюбил.
– Тот мальчик тоже сказал, что сразу полюбил меня. Скажи, а для чего ещё ты меня позвал?
– А что ты здесь делаешь?
– Я вывел коров на пастбище, оно за лесом.
– Такой маленький, а уже пасёшь скот?
– Да, пасу. А ты кто?
– Я просто мальчик, зовут меня Гия. Мне здесь очень нравится.
– Да, здесь хорошо. Наверху ещё красивее, – он протянул руку к небу. – А скажи, зачем ты меня всё-таки позвал?
– Я здесь совсем один, потому и позвал. А что это за дорога?
– Это знает только Бог.
– Говоришь – Бог?..
– Да, говорю – известно лишь Богу. Никто не знает этой дороги, кроме Него. Она совершенна, ещё дед моего прапрадеда рассказывал ему о ней. В те времена они тоже не знали – ни кто её провёл, ни куда она ведёт, ни как её до сих пор не накрыло оползнем или не смыло наводнением. Скажи, зачем ещё ты меня позвал?
– Отец ушёл. Бросил меня.
– Давно?
– Давно. Скучаю по нему. Очень. Не могу жить без него.
– Скучаешь?.. А что ещё?..
– Не знаю, правда не знаю. Я позвал тебя, потому что… может, ты сам мне скажешь?..
– Прости его! – сказал он и встал. – Прости его!
– Не могу.
– Ты должен уметь прощать, уметь терпеть, мечтая, желая и страдая, всем всё прощать. И тогда сбудется чудесная сказка вместе со всеми твоими мечтаниями и сокровенными желаниями. Ты обретёшь покой, и будет мир и радость вокруг тебя.
– Ты рассуждаешь как старик.
– Это не мои слова, а то, что сказал моему деду его дед. Ты должен простить его, родимый, что ещё остаётся?
– Вот видишь, ты тоже назвал меня родимым.
– Я люблю тебя, потому и назвал.
– Пошли со мной, заживём вместе, и ты будешь мне маленьким отцом.
– Не могу, мне пора уходить.
– Не уходи, мой родной!
– Возьми меня на руки.
Я взял мальчугана в синей рубашке на руки и, крепко прижав его к груди, почувствовал, как сквозь меня просочилось его тепло. И его рубашка намокла от моих слёз.
– Не уходи, родненький! – взмолился я.
Он поцеловал меня в щёку – так, как целуют своих отцов маленькие мальчики.
– Я должен идти, – сказал он, и я спустил его с рук на землю. Он зашагал по белой дороге и скоро скрылся в лесу.
– Как тебя зовут? – крикнул я напоследок.
– Гио, – ответил он, не поворачивая головы.

***
Я знал, в каком доме он живёт. Теперь надо было узнать – в какой квартире. Я зашёл в подъезд и начал читать сверху вниз написанный мелом на чёрной доске список жильцов, повторяя про себя букву «Д». Потом вдруг вспомнил, что моя фамилия никак не могла быть в списке: отец жил в доме у этой. Через минуту я очутился на первом этаже перед дверью с надписью «Черкезишвили» и сердце у меня громко забилось. Задребезжал дверной звонок. Дверь открыла молодая женщина.
– Извините, вы не подскажете, где живёт Гурам… Данелия? – спросил я.
Имя и фамилия отца прозвучали как-то чуждо.
– Кто? – грубо переспросила женщина.
– Гурам Данелия.
– Это который такой высокий?
– Да.
– Любовник Лейлы?
– Чей?
– Лейлы…
– Да… наверно… – растерялся я.
– Третий этаж, дверь справа, – наскоро проговорила она и захлонула дверь перед моим носом.
«Наверняка у неё самой нет любовника, потому и злая», – подумал я, постоял немного и поднялся на третий этаж.
Я позвонил в дверь, не слыша звонка. Не слышал и того, как она открылась. Передо мной стояла очень красивая женщина в зелёном халате. Тёмные глаза блестели, как у маленькой девочки, вьющиеся чёрные волосы спадали на плечи. Увидев меня, она запахнула свой халат, спрятав грудь.
– Мне нужен Гурам.
– Гурам? – мягким голосом переспросила женщина.
– Да, мне нужен мой отец! – гордо произнёс я.
– Проходите, пожалуйста, – пригласила она меня в дом как взрослого. Я зашёл. Она усадила меня на стул посреди комнаты, а потом, извинившись и сказав подождать минутку, вышла из комнаты. Я очень нервничал и решил вести себя дерзко, чтобы скрыть эмоции. Когда женщина вернулась, я спросил – «Как у Вас дела?», – потом положил ногу на ногу и обвёл взглядом комнату, что-то насвистывая как бы между прочим.
– Вы знаете, Гурама нет дома, но, если подождёте, он скоро придёт.
– А когда он вернётся, поздно? – спросил я и посмотрел на висевшие на стене часы,.
Если бы у меня на руке были надеты мои собственные часы, я бы с деловым видом кинул на них взгляд и только выиграл бы от этого. Тогда мне так казалось.
– Нет, он уже скоро должен быть дома, – улыбнулась она.
– Уже пять. В это время он всегда был дома, – мне захотелось напомнить ей, что отец раньше жил вместе с нами.
– Вас ведь зовут Гия, не так ли? – спросила она после довольно длинной паузы.
«Значит, отец иногда говорит обо мне», – обрадовался я.
– Да. А вас – Лейла?
– Да, Лейла. Откуда вы знаете?
– Ваша соседка сказала. Я искал вашу квартиру и спросил у неё.
Лейла встала и подошла к окну. Она была идеально сложена.
– А о чём вы у неё спрашивали? Вы знали мою фамилию?
– Нет, я назвал фамилию отца. Спросил, где живёт Гурам Данелия, а она в ответ – «Какой Данелия – тот, что любовник Лейлы?», – и научила, как к вам пройти, – постарался я задеть её самолюбие.
Она даже не взглянула на меня.
– Теперь я понимаю отца, – продолжил я.
– В чём?
– Ни один мужчина не откажется от такой любовницы.
– Гия!..
Неожиданно она повернулась в мою сторону, и, если бы ей не пришлось идти открывать дверь, услышав звонок, я был бы не в силах вынести её печальный взгляд.
Вошёл отец. Собравшись с духом, я приподнялся со стула. Он подошёл ко мне, обнял и поцеловал, борода кольнула мне в лицо. Я глубоко втянул в себя запах его кожи и сигарет, едва сдерживаясь, чтобы не разреветься. Потом отшагнул в сторону и улыбнулся.
– Как ты, сынок? – спросил отец. – Да ты садись, садись, рассказывай, как у тебя дела, чем занимаешься… Я был очень занят, не смог с тебой увидеться.
– Это было необязательно, у меня всё отлично. Дедушка в порядке, и мама. У нас всё есть. А ты как? – я весь дрожал.
– Всё хорошо, – ответил он.
–Ходишь на работу?
– Да.
– Видел тебя на улице недавно.
– И?..
– Я сидел в машине, торопился, – сказал я первое, что примечталось.
– Чья машина?
– Отца моего друга. Мы вместе ездим на охоту.
– И тебе нравится?
– Да, очень.
– А почему ты не попросил его остановить?
– Я же сказал – мы торопились.
– Сынок, знаю, я виноват перед тобой…
– Нет, перестань, что за глупости!.. Ладно, я тороплюсь. Просто был поблизости и зашёл лишь на минутку повидаться … – я изо всех сил старался не расплакаться, ведь не видел отца столько времени и всё-таки собрался уйти.
Я поднялся со стула. Отец тоже встал.
– Гия, побудь ещё немного, не уходи.
– Не могу, мне уже надо бежать, хорошо, что повидались… Всего хорошего.
– Бери, понадобятся, – он сунул мне в руку деньги. – Возьми!
– Ты что, отец, ничего не нужно, у нас всего достаточно… Не хочу!..
– Сынок, заходи почаще. Я не могу прийти туда... к тебе… Поцелуй меня.
Я поцеловал своего небритого отца и посмотрел ему в глаза. «Почему, отец?..» – опять произнёс я невольно и, сдерживаясь столько времени, вдруг громко разревелся, как девочка.
И убежал. Я плакал, и мне не терпелось добраться до нашей улицы, словно там не заметили бы моих слёз. Просто я сразу начинаю чувствовать себя как дома. В тот день я открыл шкаф, где лежала одежда отца, и глубоко вдохнул воздух, пропитанный его запахом. Потом достал оттуда его синюю рубашку, нюхая её, как пёс.
Могу предложить замечательный рецепт всем тем, кого бросил отец. По нему можно изготовить отца. Берём ношеную отцовскую рубашку, желательно, чтобы рубашка была ещё и нестиранная, отрезаем от неё лоскут… Хотя лучше рассказать, что сделал я: взяв рубашку, я отрезал от неё кусок материи размером с ладонь, потом попросил у изумлённого деда две сигареты и раскрошил их над лоскутом. Вдохнул запах, который ещё больше напомнил мне отца. Теперь нужно было, чтобы меня укололо что-нибудь – вместо бороды. Подумав немного, я схватил щётку для одежды и поцеловал её: щетина кольнула лицо. На кухне, топором для разделки мяса отрубил от щётки маленький кусочек и засунул его в табак. Потом стянул края материи ниткой – получился небольшой мешочек – и прижал к груди. Он кусался. Я повесил его на цепочку у себя на шее. Теперь я мог поцеловать отца в любое время. Теперь он всегда был рядом.
Я не видел отца целый год, но он висел у меня на шее. Когда я очень скучал по нему, то потихоньку, словно вор, трогал его рукой. Вытаскивал из-под рубашки кусающийся мешочек с табаком, оглядываясь по сторонам и проверяя, не смотрит ли кто-нибудь, нюхал его, прикасался губами и опять прятал под рубашку. Я не видел отца целый год. Не видел наяву, но во сне мы с ним каждую ночь были вместе, я мог обнимать и целовать его вволю. «Почему ты не приходишь?» – спрашивал я его после проявлений сыновней нежности. «Почему ты не приходишь?» – иногда вслух громко восклицал я… И меня будил звук собственного голоса. Вглядываясь в темноту, я вдруг вспоминал, что произошло в действительности. Чья-то грубая рука вдруг словно сжимала моё сердце в кулаке, очень сильно, а потом очень медленно отпускала, и тогда из моих глаз начинали рекой катиться слёзы. Я прятал лицо в подушку, она намокала от моих слёз. Я мог бы удержаться и не плакать, но делал наоборот – давал волю эмоциям и напряжённому телу. Начинал тихо плакать, тихо и от всей души. Вдоволь наплакавшись, я снова пытался заснуть только потому, что надеялся – отец придёт во сне. Мучился так в течение года. Потом опять пошёл к нему. Дверь, как и тогда, открыла та женщина.
– Отец дома? – даже не поздоровавшись, спросил я.
– Нет, но скоро придёт, проходите, – ответила она.
– Где он?
– Не знаю, но должен уже скоро быть дома.
– Тогда я подожду, – я сделал шаг и вдруг услышал плач грудного ребёнка.
– Кто там плачет? – спросил я.
– Ребёнок, – улыбнулась женщина.
– Какой ребёнок?
– Маленький ребёнок.
– Чей?
– Мой.
– А ещё чей?.. – спросил я, сам испугавшись своего вопроса.
«Пусть она не ответит… пусть она не ответит…» – понеслась моя мысль вслед за моими словами.
– Ещё вашего отца. Это ваш брат, – снова с улыбкой ответила она.
– У меня нет отца, знаете ли… – я попытался улыбнуться, но вместо этого мои губы просто искривились. – И другого ребёнка у моего отца нет, кроме меня.
Мы молча и довольно долго смотрели друг другу в глаза.
– Ненавижу вас! Ненавижу и презираю! Всех троих!.. Вы все – ублюдки! – проревел я и буквально слетел по лестнице вниз.
На улице шёл снег. Был предновогодний вечер, все куда-то торопились, но, в отличие от меня, их переполняла радость и предвкушение чего-то хорошего. А с неба, медленно кружась, тихо и безмятежно ложились на землю огромные снежинки. Люди суетились, куда-то бежали, но всё равно вокруг царило спокойствие. Это ещё больше меня раздражало, злило, сводило с ума. Я тоже бежал, не разбирая дороги и толкая прохожих, иногда вызывающе уставившись на кого-нибудь, и тогда человек сторонился или отлетал, ударившись о стену, с удивлением ловя мой отчаянный, озлобленный взгляд, потом провожал меня глазами и, покачав головой, шёл своей дорогой. А я всё мчался куда-то в распахнутом пальто, с растрёпавшимися волосами и раскрасневшимся лицом. Не жалея сил, не замечая ничего вокруг. Когда силы иссякли, я остановился и закрыл глаза. Сердце у меня подступало к самому горлу.
– Что с тобой, парень? – услышал я чей-то голос и поднял глаза.
Передо мное стояли двое мужчин, на вид ровесники отца.
– Что случилось? – повторил вопрос один из них.
– Я вас всех ненавижу! – сказал я, впившись взглядом ему в глаза.
– Что ты сказал?..
– Ненавижу!..
Они отошли от меня. Впереди, возле недостроенного дома я увидел поваленный на снег забор. Поперёк его верхней части была прибита доска. «Крест, – промелькнуло у меня в голове, – очень напоминает крест». Я присел ненадолго отдохнуть. Потом заторможенно встал и медленно побрёл по ярко освещённой улице.
Едва пройдя несколько шагов, вспомнил про крест. Я повернул обратно и подошёл к нему. Нужна была лишь краска… В окне строительного барака слабо горел свет. Я постучал. Дверь открыл старик в телогрейке.
– Чего тебе? – спросил он.
– Мне краска нужна.
– Что тебе нужно, парень?!
– Нет ли у вас чёрной краски, совсем немного?
– Чёрной краски?
– Совсем немного. Пожалуйста.
– Это тебе не склад!..
– Пожалуйста, может, есть хоть чуть-чуть…
– А зачем тебе чёрная краска под Новый год? – улыбнулся старик.
– Очень нужна.
– Так сильно?
– Да...
– Погоди, пацан, сейчас посмотрю, в банке должно было ещё остаться что-то на твою долю.
– Мне очень нужно.
Старик ещё раз удивлённо посмотрел на меня и зашёл в барак. Скоро он вернулся с железной банкой в руках.
– Тебе повезло, хотя там совсем немного, на самом дне.
– Мне хватит.
– А зачем тебе?
– Нужно очень.
– На, – протянул он мне банку с краской.
– Большое спасибо.
И я пошёл обратно к поваленному на снег кресту. «Пусть все увидят! Все! Они все одинаковые! Пусть увидят, как они умирают!.. – бубнил я про себя, и, опустившись на колени перед крестом, вспомнил, что у меня нет кисти. – Ничего, обойдусь без неё!» – воскликнул я. Сжал правую руку в кулак и макнул в банку с чёрной краской. Потом приложил мокрый кулак к приколоченной доске, образующей крест. С трудом вывел букву «О». Снова макнул руку в краску и провёл ею по той же букве. «Ты что творишь?!» – закричал незаметно последовавший за мной старик.
Я ничего не ответил, даже не посмотрел в его сторону. На доске хоть и очень неразборчиво, неуклюжими, стекающими вниз чёрными буквами было написано «ОТЕЦ»… Взяв крест в руки и прижав его к груди, я обошёл всю освещённую часть улицы, чтобы показать людям, что там написано. Я торопился, боясь, как бы снег не размыл надпись на доске. «Все… все должны увидеть, как они умирают!» – я поднял крест над головой, обнимая чёрными от краски руками рукоять креста и гордо вышагивая. Старик глядел на меня, онемев от изумления. И не только он, на всей улице остановилось движение. Люди глядели расширившимися глазами, как в снежную новогоднюю ночь маленький мальчик шагает по самой середине улицы, прижимая к себе большой, высокий крест с чёрной надписью «ОТЕЦ». «Пусть все видят… все…» – повторял я про себя, точно зная, куда направляюсь. Пройдя так весь проспект, я наконец подошёл к кладбищу. Идти дальше было не нужно. Я осторожно положил крест на снег и стал пальцем, потом крестом расковыривать землю. Сорвал со своей шеи мешочек с отцовским запахомя и, зарыл его в ямке. Приподнял крест и с силой воткнул в мокрую землю, навалившись на него всей тяжестью, чтобы вогнать поглубже. Я собрался уже уходить, как вдруг почувствовал, что у меня прошла вся обида. Словно кто-то вдруг вынул из моего сердца ту яростную озлобленность, которую я чувствовал по отношению к отцу и остальным людям. Неожиданно исчезла ненависть, что вела за собой по проспекту, всего несколько минут назад, маленького мальчика с чёрным крестом в руках.
«Отец» – крикнул я, посмотрев в сторону креста.
Осторожно, на цыпочках я приблизился, преклонил колени перед крестом и обеими руками обнял его, обнял так, словно обнимал отца.
«Отееец!..» – оплакивал я умершего для меня, но горячо любимого отца.


Перевела Анна Григ
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments