messie_anatol (messie_anatol) wrote,
messie_anatol
messie_anatol

Памяти грузинского прозаика Тамаза Эквитимишвили

Обнаружил у себя в документах рассказ грузинского прозаика Тамаза Эквитимишвили. Он мне прислал его лет семь назад. С Тамазом я общался в Тбилиси в январе 2011-го года. Очень теплый, обаятельный человек. С сожалению, на русский язык он очень мало переводился. Вот этот рассказ он сам и перевел.
Тамаз Эквитимишвили-2

Тамаз Эквтимишвили

Лишь зарезал я... петуха

-Cлепая пуля!.
Сержант пролепетал слова сочувствия усевшимся на диван моим родственникам.
Ну кто тебя просит?! Кто за язык тянет?! Скажи просто, погиб героически, или что-нибудь в этом роде!
Выструганный из неотесанных досок гроб соседи положили на два табурета.
-Еще позавчера он был с нами... еще позавчера... – моя сестра вынесла из кухни топор, она плакала.
-Слепая пуля достала, оказывается, - соболезнующей интонацией сказал он теперь сестре, пытаясь выколотить обухом топора гвоздь из крышки гроба.
Что за слепая пуля? Какая слепая пуля? Заладил... Откуда он вообще взялся?! Это она-то слепая? Да она зрячее зрячих была... Набросилась, как бешеная, ребро мне пробила, но видите ли, ей этого не хватило, она закружилась и завернула налево, разорвав мне сердце. Потом, окровавленная, застряла в шейном позвонке, там и остыла, и гнездо себе пристроила. Да уж, нашла место: с трудом выкорчеванная из глубин ущелья какого-то заброшенного края, выстраданная в огне и слитая в камешек, таким образом она навсегда возвратится в землю. Вскрытия убитого на войне не делают, а я отнюдь не Чингиз-хан, чтобы мою могилу когда-нибудь потревожили.
-Что за безобразие, кто всадил столько гвоздей, да еще таких огромных! – рассердился на кого-то сержант и изо всех сил ударил обухом во второй раз.
Услышав скрип гвоздя, моя сестра поднесла ко лбу четыре пальца, опять скрылась на кухне и стала всхлипывать:
-Я думала, он это не всерьез... даже попросил у моего мужа свитер, мол, иду воевать...
Ну да, я попросил. У него хороший свитер, теплый. Правда, дело шло к весне, но ведь еще зима не прошла! Откуда было знать, что меня так скоро, украшенного сухим льдом, пронесут по лестнице вперед ногами.

-У него точно было предчувствие... Перед уходом даже переоформил на меня свою квартиру...
Сущий бред – причем здесь предчувствие, не на курорт ведь я уезжал? Война есть война, все может произойти. Само собой, надо было решать квартирный вопрос. Она небольшая, всего однокомнатная, но зато в центре города, на пятом этаже. Во дворе, прямо перед балконом, так близко, что почти рукой подать, растут три потрясающих кипариса. К тому же, у нас с больницей общее водоснабжение, так что почти всегда идет горячая вода. Если что, квартирку эту можно удачно продать. Ну а если не захотят, все равно пригодится - в семье растут двое детей.
-Тоже мне, нашелся войн... Однажды я попросила его зарезать петуха, а он потом есть его не смог, колбасу себе принес из магазина, – плачет навзрыд моя сестра.
-Ну, успокойся, довольно, - мой зять уже весь посинел от никотина, курит сигарету за сигаретой. – Мировой мужик был, знал, на что шел, бедняга.
Сам ходит взад-вперед, уставившись на пол, кажется, что-то бормочет себе под нос. Во всяком случае, он так вертит ладонями, будто говорит сам с собою. Интересно, что за мысли бродят теперь у него в голове.
Скорее всего, он тоже вспоминает день, когда я попросил у него свитер. В тот вечер он сделал все, что мог. Отделал меня под орех.
-Слушай, - говорит, - тебе ведь скоро стукнет сорок. Ни жены, ни детей... Угомонился бы ты!
«Вот именно! Ни жены, ни детей», - подумал я тогда, а вслух произнес:
-На этой неделе в наш подъезд два гроба занесли. Мальчишками оба были, еще верили, что их мамаши куриные шейки любят, такие вот желторотые. Понимаешь?!
-Ну и? - спрашивает.
-Не могу здесь больше оставаться, идти мне туда надо, - говорю.
-А если убьют? – не унимается он.
-Зачем же убьют? – удивился я искренне.
-Значит, ты хочешь стрелять, но не хочешь, чтоб стреляли в тебя, верно?!
Я почесал затылок:
-Я тоже не буду стрелять... Раненных буду с поля боя вытаскивать, – говорю и чувствую, что сморозил глупость.
-А-а, да ты, значит, прямо на передовую? Ну, давай, давай, силенок-то у тебя хоть отбавляй! - потом он прищурил глаза и говорит:
-Ладно! Допустим, такой уж ты у нас молодец. Плевал ты с высокой башни и на собственную жизнь, и на переживания родных! Ну а если тебя не убьют?! Вот взорвешься, к примеру, на мине, и оторвет ноги? А?! Что потом? Не думаешь ли ты, что какой-нибудь добрый человек пристрелит из жалости? Тебя прямиком умчат в госпиталь и спасут, спа-сут!
Он усмехнулся так, что мне тоже стало смешно. Да, я об этом и не задумывался... Конечно, это меня не устраивало. А кого устраивает-то?
Тот мешочек, что Молодость передала через меня Старости, я уже приоткрыл. И хотя много там шарил, но кроме валидола, грелки, клизмы, «Боржоми» с отпущенным газом и штуки презерватива ничего так и не обнаружил, - я хотел было и это сказать, да не имело смысла. Поэтому я прикусил язык и просто ушел.
На второй день я сдал 200 граммов крови в пользу раненных, на сердце немного полегчало, и я «угомонился». Но...

1

Прошел примерно месяц, была ранняя весна, и однажды вечером разыгрался сильный холодный ветер.
А мне надо было выходить в город, дело было. В Тбилиси одновременно «крутились» доллар, марка, рубль, стерлинг и купон. В процессе обмена можно было малость подзаработать на процентах. Эту «малость» я и надеялся получить в тот вечер.
Вот и стал я думать и перечислять по пальцам:
Мизинец – задняя покрышка села, а менять неохота, ветер на улице!
Безымянный – деньги нужны позарез!
Средний – звонить не имеет смысла!
Указательный – о такси не приходится и мечтать!
Большой палец – но я одет, - джинсы, черный свитер, клевые кожаные штиблеты, часы, все при себе.
Короче, решил я следующее: спущусь, посмотрю, что с покрышкой, если не поленюсь, так сменю, а если не смогу, то хрен с ней! Деньги никуда не денутся до завтра.
Я одел куртку, застегнулся на все пуговки и спустился во двор. Только спустился, как резанет ветер прямо в лицо! Воет, скулит, хохочет! Но вместо того, чтобы возвращаться домой, я сел в машину:
Решил выкурить пару сигарет, может, за это время и ветер затихнет.
Дверцу машины я держал обеими руками, когда ее отворял. Но как только сел, пожалел, что торчу здесь, вместо того, чтобы подняться домой.
Позади меня собиралось зайти солнце, бросая желтые отблески. Впереди, на все еще голубоватом небе, большая белая луна словно вынырнула прямо с другого конца улицы. Как раз оттуда и дуло на мою машину, раскачивая ее, как речную лодку.
Ветер ворвался в город так неожиданно, что прохожие не успели укрыться с улиц. Те, кто направлялся на площадь, шли съежившись, еле передвигая ногами; а шедшие в мою сторону странно подрыгивали, будто кто их подстегивал.
Моя машина стояла на тротуаре. Я подумал, что надо бы убрать ее отсюда, прохожим и так было несладко, да еще застрявшая посреди дороги машина. Но как только я собрался ее завести, ветер набросил мне прямо на капот одного пьяного, чуть не сломав его надвое, бедняга расшиб себе зубы о лобовое стекло, поранив губы. Он вытер кровь ладонью, потом махнул мне рукой и опять унесся с ветром.
Я переставил машину с тротуара. Обеими руками отворив дверцу, вышел, захлопнул ее и, только собирался ее запереть, как вижу женщину – почти летящую на ветру, странно махавшую конечностями, с развевающимися черными волосами. Сумка у нее висела на шее, но плащ был распахнут – то ли она не сообразила его застегнуть, то ли не смогла – ветер использовал его как парус, и вот-вот она врезалась бы в дерево.
Я поймал ее распростертыми руками. Она прижалась ко мне всем телом. Вышло объятье. По другому и не получалось. Она намочила мне лицо теплыми слезами, выступившими от ветра, потом меня опьянил аромат ее духов, у меня вдруг поехала крыша, и я стал целовать ее, как сумасшедший.
Я целовал ее лицо, губы, шею.. . Она еще больше прижалась ко мне.
Ветер раскачивал нас обоих, и как только мы немного пришли в себя, побежали в подъезд.
-У меня сломался каблук, - сказала она и, отдышавшись от ветра, сняла туфлю, - видишь? Если б не ты, я бы точно куда-нибудь провалилась...
-Как черная цапля со сломанной ногой, - помню, так я ответил.
-У тебя лицо все мокрое от моих слез, - заметила она.
Она вытерла мои щеки пальцами. Потом опять вспомнила про свой каблук и посмотрела на туфлю, - что же мне теперь делать? Как дойти до дома?
Я сказал, что пусть она не беспокоится, - как только затихнет ветер, я сменю севшую покрышку и довезу ее до дому.
Она ответила, что вовсе не беспокоится, просто очень замерзла.
-У меня есть коньяк, так что если хочешь, могу принести, сядем в машину, согреемся, переждем этот «ураган»... Что скажешь?
А она спрашивает вдруг – ты один живешь?

***

Бальзак был умным мужиком, раз утверждал, что предпочитает тридцатилетних женщин. И вправду, если к тебе вечерком, когда ты один, нагрянет тридцатилетняя женщина, то до утра она никуда не спешит, и даже не надо преклонять колена, чтоб ее удержать.
Сидишь себе, попиваешь коньячок, посасываешь лимончик, наблюдаешь, слушаешь... Изучаешь женщину.
Вот и я сижу себе спокойно в кресле. Включено отопление, комната согревается, попиваю коньячок...
Из моего кресла видна полуоткрытая дверь ванной комнаты. Видна женщина, которая поправляет ресницы, причесывает волосы и задает вопросы, не подразумевающие ответов.
А вторая рюмка стоит на ручке соседнего кресла и тоже терпеливо ожидает ее губ.
-Тебе шли растрепанные волосы, - сказал я.
-Ты же не видел меня причесанную, - ответила она, повернувшись ко мне.
Да! Причесанной я ее действительно не видел.
-Если б я встретил тебя, такую красивую, где-нибудь в другой обстановке, наверное, не решился бы поцеловать, - напомнил я на всякий случай. Она приняла это за комплимент, зашла в комнату.
Я внимательно рассмотрел ее. Да, она действительно была красива!
Черные волосы, темные глаза, белое лицо, фиолетовые губы, вернее, помада, того же оттенка вязаная блузка, аромат «Пуазона», мини-юбка, черные колготки, короче...
-Иди сюда, -говорю, - бери свой стакан, присаживайся рядом, оба поместимся... Оттуда телевизора не видно.
-Только без приказов, - улыбается она, берет свою рюмку и устраивается на ручке моего кресла.
Как только присела, погас свет. А уже начинало темнеть.
-И скоро теперь дадут электричество? – спрашивает.
Я зажег лампу.
-Не знаю, зато, вот там, - я очертил пальцем круг на широкой стеклянной двери, выходящей на балкон - всю ночь будет луна.
-Правда? – обрадовалась она и сделала глоточек.
-Да, правда. Если мы не задернем занавески, и те два облачка, что мчатся куда-то, сойдутся вместе... – зашептал я.
-Не сойдутся - ветрено, - сказала она, прильнув головой к моей щеке и звякнув своей рюмкой о мою.
Я продолжаю говорить – «луна будет как раз над этим диваном, к тому же нынче полнолуние, будет так светло, что мелких звезд даже не будет видно»..
Я хотел еще что-то добавить, не помню сейчас, что именно. Наверное, про космонавтов, но она перебила меня:
-Этот диван раскладывается, или мы и тут должны поместиться?

***

Диван мы расклали и выстелили в свое время. Скоро включили и электричество. Мы кинули жребий, и мне выпало первому идти под душ. По-моему, впервые за всю жизнь я что-то стал напевать в ванне.
Я выскочил в одних трусах. Передав мне свою полную рюмку, она потрепала мне мокрые волосы и спросила, есть ли в ванной сухое полотенце. Потом, не дожидаясь ответа, скрылась за дверью.
Луна уже устроилась на верхушке кипариса. Она не была теперь такой огромной и белой, а стала золотисто-блестящей. Те два облачка даже не собирались сходиться. Они по-прежнему плыли каждый своей дорогой, только уже не так торопились.
Я выключил свет, телевизор и юркнул под теплое одеяло на диване.
Из ванной комнаты она вышла совершенно голой и спросила, зачем я все выключил.
-Смотри! – показал я рукой.
Она восторженно вскрикнула, подбежала к двери балкона и замерла.
-Как красиво, правда? - спросила она не то меня, не то себя.
Я уже не соображал, что прекрасней: луна, подглядывающая с неба за женщиной, или сама женщина.
-Какой приятный звук! – проговорила она, расслышав шелест кипариса, потом свела ладони и протянула палец к небу:
-Смотри, в конце концов ей стало стыдно...
Луна словно прикрыла глаза кусочком облака.
Я ответил, что это очень по-рыцарски со стороны луны.
-А тебе почему не стыдно? – одной рукой она прикрыла свою маленькую черную пирамиду, другой – грудь, и улыбаясь, наклонилась ко мне, - скажи!
Я закрыл глаза. Что я мог сказать?
Сначала я услышал шепот: «Луна, не смотри на нас!» Шлепанье тапочек по паркету, шуршание одеяла. Потом тело, покрытое от холода мурашками, обволокло меня и согрело.

***

Утро рассвело бледное. Ветер затих.
Ночь мы провели, окунаясь в блаженное озеро, покрывшееся листьями лотоса, а утром напомнили друг-другу о своем поле, словно супруги с десятилетним стажем.
Потом теплая вода смыла с нас и луну, и ночь, и кипарисы, и, как это бывает, утро наполнила наши головы «неотложными» вопросами; во всяком случае, мне.
Самый последний двухэтажный торт мой мозг выпек, когда мы выпили кофе, я сменил покрышку, довез ее до дому и мы обменялись телефонами.
-Ты замужем? – спросил я.
И она ответила:
-Я вдова.
-Что произошло с твоим мужем?
Она сказала, что он погиб в Абхазии.
И так и хлестнуло меня что-то по лицу, как свернутая газета.
Вот так!!
Кто тебя за язык тянет, что тебе до того, муж у нее или любовник, выруливай и иди по своим делам... если они у тебя есть, а если нет, паркуй машину, выходи и насси на забор!

***

Полный стакан плеснули, где не хватало капли. И так я был на иголках, а теперь никто не в силах был меня остановить.
Нет у меня проклятого кровяного пузыря, будь оно неладно, чтоб отлить, сколько сердце переполниться!!
На другое же утро я помчался к сестре и зятю.
-Даже не пытайтесь меня больше отговаривать! Иду и все!
Я так ударил рукой по столу, что они какое-то время сидели, словно проглотив языки. Потом, не помню, который меня спросил – когда?
Я ответил, что сразу, как только закуплю кое-что.
Я потащил сестру к нотариусу. Он был предупрежден заранее, и квартиру мы переоформили за час – чтоб избежать волокиты с завещанием, если что... Машину я передал зятю, по доверенности.
Два дня я бродил по базару, и, наконец, купил все необходимое: солдатские ботинки, американский ремень, панаму рядового, рюкзак, фляжку и русский нож. А также зимнюю теплую майку и летнюю, черную. Джинсы и куртка у меня были.
Я пересчитал оставшиеся деньги. 50 долларов положил в карман. По двадцатке я засунул в маленькие кармашки племянникам – одному в штанишки, другой – в платьице.
Последнюю двадцатидолларовую купюру я долго наматывал то на одной палец, то на другой. Потом все же набрал на телефоне цифры... Глядя на нее, никто бы не сказал, что она в чем-либо нуждается, но я подумал, все же будет неплохо, если она что-нибудь купит на память.
-А кто ее спрашивает?! – бас в телефоне прорычал так негодующе, что я понял, - у подарка большой белой луны, что послала мне с ветром, был крутой хозяин.
Я повесил трубку. Наверное, влетело бедняге, но я ничем не мог ей помочь. Те деньги я прикрепил кнопкой к стене: «вернусь, пригодятся».

2

Я никому не позволил себя провожать.
В тот день, вернее, в ту ночь нас полетело на ТУ-134-ом около ста человек. Кто был в форме, кто в джинсах, кто в костюме, кто впервые, кто в третий раз, кто в последний.
Сухуми принял нас в час ночи. Нас, добровольцев, собрали отдельно, на свете фар «Жигулей» заполнили документы и выдали нам какие-то книжечки, похожие на студбилеты.
Потом раздали нам автоматы. Последний автомат достался мне.
-Там нет пуль, – предупредил меня капитан, - по дороге по штуке возьмешь у ребят... Ты едешь в Гагру, ну, удачи! – он хлопнул меня по плечу и указал на странновато пыхтящий за решетками «ЗИЛ» цвета хаки.
«Чего уставился? Если не взорвут по дороге, к утру довезет вас до Гагры».
Ну, я пошел!
Видно, все ждали меня, и как только я залез в кузов, мы тронулись.
За полчаса я приобрел трех друзей, пять пуль и кличку «Новый». Сначала мы передвигались ничего, неплохо, но как только мы осилили первый же подъем, мотор заглох и машина остановилась. Шофер поднял капот, посветил фонарем, махнул рукой и опять закрыл. В кабине, оказывается, сидел командир, он сошел, сначала покрыл матом шофера, потом машину, а в конце стукнул кулаком по кузову:
-Давайте, спускайтесь! До рассвета ее все равно не починить... Живо, живо... Только прочь с дороги!... Занимайтесь, чем хотите. Хоть высыпайтесь, хоть напивайтесь... Только отойдите от машины... и не собирайтесь в группы! – забросал он нас одновременно приказами и советами.
Потом командир почему-то подошел ко мне. Он был примерно моего возраста, тоже из Тбилиси, наверное, поэтому. «Ты пойдешь со мной, здесь и так хватает народу». С обеих сторон трассы тянулся лес. Как только мы свернули с дороги, командир постелил одеяло под пальмой и вытащил откуда-то бутылку водки. После первого стакана мы познакомились. После второго - обменялись анекдотами про абхазов.
Потом поглядел он на меня внимательно, поглядел, и вдруг говорит:
-А ты ведь не боевик... Давай, выкладывай, от баб сбежал или от долгов, честно, а?
Он сразу понял, что я обиделся. Тут же сам сменил кассету: есть, говорит, у тебя пули? Я ответил, что есть, пять штук. Он горстью достал из кармана пули и добавил мне еще пять. Сказал, что в Гагре еще дадут, а потом я убью кого-нибудь, и этого добра будет вдоволь. Я поблагодарил его и добавил пули в обойму.
-В хреновом мы месте. Перезаряди оружие. Я пойду, проведаю ребят, чтоб они не очень напивались. А ты давай, поспи, если сможешь, - сказал он и ушел.
Вроде не было холодно. На всякий случай я опрокинул еще стаканчик, подложил под голову рюкзак и свернулся в комочек.
Но не тут-то было – легко сказать, выпей водки, перевернись, свернись, спи! Ничего себе! А в нос бьет запах автомата.
«И где это я очутился?» - думаю, - «не приближайтесь к машине, перезарядите оружие... что это я, на самом-самом фронте?»
Была безлунная ночь, но усыпавшие небо звезды освещали весь ельник по другую сторону трассы. Ели напомнили мне мои кипарисы, кипарисы – телевизор и ... эх!
Мне стало холодно. Я решил, что командир что-нибудь для себя подыщет и накрылся второй половиной одеяла. Согревшись, я наконец задремал.

***

Я проснулся от того, что меня лягнули со всей силой.
-Вставай! Вставай! – кричал мне кто-то.
Я вскочил. Уже рассвело. Вижу, командир осматривает биноклем небо. Там виднелось что-то, величиной с муху, но уже слышен был гул.
-Разойтись!.. В лес! В лес! – вдруг заорал он, - живо! Живо! После встречаемся у машины! – кричал он во весь голос.
Но машины как не бывало! Ее вдруг словно молния ударила, и за две минуты от машины остались лишь горящие покрышки.
-Был там кто? Там никто не спал?
Мне показалось, это кричал опять командир. Я его не видел, мы все были распластаны на земле. Не слышал я и ответа. Вертолет уже кружил над нами, грохоча, шипя и стреляя. Так и перебили бы нас, лежачих, по-одиночке. Мы все приподнялись на одно колено – другого выхода не было, и открыли по танку огонь из автоматов, понимая, что это бессмысленно. Да и разве это был огонь?! Настоящий огонь падал с неба: летели такие громадные пули, у парня, стреляющего передо мной, который подарил мне по дороге две пули, - все лицо разворотило.
Вдруг сверху кто-то выпал, лопнув надвое, это вызвало смятение в вертолете, и на какое-то время стрельба прекратилась.
Мы поняли – другого такого шанса не будет. Все побежали к лесу. Лишь лес мог теперь нас спасти.
Я схватил сумку и, так как был неподалеку, успел забежать в ельник. Едва я скрылся, стрельба с вертолета возобновилась. Я бросился наземь, глядя на дорогу: ребята падали один за другим, как скошенные, а вертолет и не собирался улетать. Я прицелился и два раза выстрелил в него: пуль больше не было. И никому ничем я не мог помочь.

***

Я бежал по лесному подъему. Когда у меня иссякли силы, я был уже по другую сторону леса. Едва дыша, швырнув автомат и сумку, я бросился оземь.
Уткнувшись лицом в сухой хвойный ковер, одурманенный от тишины, я забыл было, где нахожусь, но вскоре пролетевший над головой вертолет вывел меня из оцепенения. Когда я смог его увидеть, он был уже далеко. Тот ли это был вертолет или другой, и что он там заварил, - поди узнай.
За это время меня обнаружили проголодавшиеся после зимней спячки муравьи. Я и сам был голоден, поэтому протянул было руку к сумке, но передумал. Тут, у ели, насекомые съели бы меня живьем с моею колбасой.
Я поднялся, стряхнул муравьев. Вдруг вспомнил, как командир крикнул - «встречаемся у машины», но не был уверен, что найду дорогу назад, да и не было смысла возвращаться, скорее всего.
Я всмотрелся в пространство перед собой, чтобы примерно сообразить, где я нахожусь.
Море, море, опять море. Там два высоких белых здания, потом залив, а за ним точно так, как хранилось в памяти – горы Кавкасиони, - лежащие бок о бок громадные великаны, а волны лижут им локти.
Гагра!
Мне надо было пробежать короткий крутой спуск, и я бы спрыгнул прямо на трассу у пальм. Путь по трассе я исключил. Перейти бы маленький отрезок как-нибудь, и потом опять пойду вдоль леса. В крайнем случае, до вечера я бы точно туда перебрался.
«Жаль, шапку потерял» - подумал я.
Но сначала надо было немного подкрепиться. Я засунул куртку в сумку. Зашел в лес шагов на двадцать, но так, чтобы не терять из виду моря. Сев лицом к лесу, я прислонился спиной к дереву и вытянул ноги.
Колбасу величиной с банан я поглотил в два счета - как съел бы настоящий банан. Запил ее водой, опорожнив пол-фляжки. Только потом я вспомнил, что у меня была и водка. Я ощупал бутылку рукой в сумке – она была цела. Я даже удивился – совсем не хотелось выпивать, но я набрался такого страху, что без этого меня из этого леса было бы не выманить. Я сделал три больших глотка, выкурил сигарету и почувствовал, что меня стало клонить ко сну.
Что-то не давало мне покоя. Я снял обойму с автомата, в надежде, что там застряла пуля – вроде, я плохо ее туда затолкал. И вправду – первая пуля была плохо вставлена, даже головка торчала. Я обрадовался, перезарядил оружие, подложил сумку под голову и уже спокойно заснул. Так или иначе, но одна пуля у меня была – для врага или для себя.

***

Заснуть-то я заснул, но разве в таком положении возможно выспаться. На этот раз меня разбудил звук выстрела.
Первой моей мыслью было, что хоть один человек, оказывается, спасся, и надо поскорее дать ему о себе знать. Я как раз поднял автомат, как вдруг послышался ужасный треск и топот. Думаю, - что это, барабанная дробь, что ли. Я наполнил горсть водой из фляжки, выпил. Вижу – огромный черный кабан бежит прямо на меня. Из пасти у него видны огромные, изогнутые как арабский кинжал клыки; сморит на меня исподлобья. Вот-вот пригвоздит к ближайшему дереву.
Я, не целясь, нажал на курок. Кабан упал, урывшись рылом в землю, потом несколько раз перекувырнулся и хрюкнул прямо на мои ботинки. Я попал ему прямо между глаз, но гляжу, он и в бок ранен.
Даже не успев собраться с мыслями, слышу, бежит кто-то. Когда я поднял голову, вижу над собой бородатого абхаза в ботинках и с автоматом в руках. Я всегда узнавал абхазов, тем более, этот был в тельняшке.
Он увидел, как я положил оружие, и сам опустил автомат. Потом присел над кабаном и сунул палец в пулевую рану на лбу.
-Сагол! – поднял он большой палец и так свистнул, что я уж думал, сейчас сюда сойдутся все абхазы на свете.
На свист прибежал лохматый пес и, высунув язык, улегся у ног хозяина.
Абхаз, будто мы вместе развлекались охотой, безмолвно потащил кабана, снял автомат, достал кинжал и отрубил кабану голову. Откуда ему было знать, что у меня нет патрон, но он ни разу не посмотрел в мою сторону.
Потом он выпотрошил кабана, кишки бросил собаке, печень да сердце втолкнул обратно в брюхо, отрезал задние окорока, один положил передо мной и сел рядом. Устал человек.
Я протянул ему сигареты и водку. Он выпил, закурил, тоже прислонился к дереву. Сидит безмолвно, курит и, довольный, рассматривает кабана. Он будет постарше меня, а может и нет, возраст бородачей сложно определить.
-Ваших всех перебили, -говорит он вдруг.
-Всех? – переспросил я.
-Всех, - повторил он, и тем и кончилась наша «беседа».
Он завязал кабану передние ляжки ветками. Показал жестом, чтоб я ему помог. Мы, двое рослых мужчин, кое-как подняли эту тушу и еле положили на ветки.
Он встряхнул их, проверив, выдержат ли они. Потом взял за клыки отрезанную голову, перевесил через плечо автомат, положил на него окорок и, проговорив – чем скорее отсюда уйдешь, тем лучше, - пошел.
Я, конечно, заторопился, не оставаться же мне было сторожить остатки кабана... Собрав пожитки и прихватив свою долю добычи, я пошел вслед за ним – у нас была одна дорога...

***

Он шел медленно – ноша была тяжелой. Собака бежала рядом. Смотрю и думаю - вот счастливый человек, несет добычу жене и детям.
Он прошел мимо последней ели и уже собирался было спуститься по склону, как вдруг зашатался и упал на спину. Собака сразу подбежала к хозяину, обнюхала и залаяла ему в ухо.
Я не сразу сообразил, что произошло, подбежал, схватил его за плечо.
-Эй! .. Эй?- затормошил я абхаза. Собака затихла.
А потом у него изо рта пошла кровь. Пуля прошла сквозь щеку. Я достал из сумки куртку и подложил ему под голову, бедняга застонал. Он только и успел поднять руку и протянуть ее по направлению леса, по ту сторону дороги, потом издал хрип, и голова у него упала набок. Собака заскулила.
Я даже не успел его пожалеть, меня обухом ударила мысль – значит, кто-то из наших все-таки выжил.
Вытащив из-под головы убитого свою куртку, я поднялся и стал крутить ею в воздухе.
-Пацаны, не стреляйте, это я! Я-аа!
Я скрестил за спиной поднятые руки. Прислушался к ответу.
И ответ не заставил долго ждать – налетел и сбил с ног.
Я кувырком полетел вниз по склону. У придорожной пальмы, как раз там, куда планировал спрыгнуть, я и развалился.
Небо приняло мой последний взор вместе с душой. Сначала надо мной навис орел, как кокарда, потом чайка размазалась, как облако, и все вокруг поглотила темнота.
Потемнело и все кончилось. От меня остались имя, фамилия и 75 килограммов груза до Тбилиси. НЕТТО, конечно.

***

Хорошо еще, через полчаса проехал грузовик, перевозивший в Тбилиси убитых. Меня заметили, кто-то спрыгнул, пошарил у меня в кармане и обнаружил заполненную прошлым вечером книжку.
-Тоже с той машины, - крикнул он, и меня положили на борт.
В каком-то смысле мне повезло - если б не они, меня сожрал бы волк или исклевали вороны. И самолет возвращался в тот же вечер.
А к тому абхазу родных привела бы собака.

3

Наконец, сержант выколотил обухом топора последний гвоздь и позвал для опознания ожидающих на кухне моих родственников.
-Посмотрите, пожалуйста, это действительно он?
Вошли сестра с зятем. Сестра взвизгнула, потом подписала какую-то бумагу и стала меня оплакивать.

4

Вот что мне рассказала полная луна в ту ночь.
Оказывается, на фронте, в штабе, гостил главнокомандующий. Он аппетитно уплетал кабаний шашлык, а иногда, не имея возможности говорить с набитым ртом, просто мотал головой и помахивал пальцем, что, наверное, означало следующее:
«И вы еще говорите, что на фронте нет еды?!»
Полковники, тоже с полными ртами, пожимая плечами, что-то мычали в ответ. Наверное:
«Эх, хлеба нет, хлеба, а то мяса хоть отбавляй».
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments