messie_anatol (messie_anatol) wrote,
messie_anatol
messie_anatol

Category:

Рассказ Евгении Монастырской "Вышнему Волочку посвящается..."

Вышнему Волочку посвящается...
Евгения Монастырская


Он бегает по трассе вдоль и поперек, изображая перед машинами реверанс. Почти бросается под колеса, матерится вслед громыхающим фурам. Он сильно пьян. Это его стоп. Я - с завывающим от безнадежности нутром, с дрожью в каждой клеточке уставшего тела, прилежно стоплю, вытянув руку с поднятым вверх большим пальцем. Держу фонарик, что бы хоть как-то обозначить свое присутствие в темноте. Я упряма. Я понимаю, – вряд ли… В таком состоянии нас подберут в 12 ночи. Вряд ли. Но… с вытянутой рукой… стою. Стоплю.
Перспектива зависнуть ночью на трассе между Питером и Москвой, на окраине Вышнего Волочка пугает и одновременно завораживает своей свежестью. Такого еще не было. А вот тебе! Наслаждайся! Хотела адреналина – получи!
Я хотела… Эмоционально вылупиться в иное состояние, встретить себя новую на трассе. Пройти через все, что будет предложено… Проходи! Идти не хочется. Неуютно. Холодно. Проносящиеся мимо машины…. Фуры дальнобойщиков… Вожделенные! Мимо! Мимо… М - и – м – о – о – о…
Пыль в глаза. Ветер, срывающий шляпу.

Бродяга, живущий во мне, гонит меня в даль. Дорога… Трасса… Куда ни будь… Куда либо… Неважно! Любой автостоп, даже самый сложный…. Приму как подарок. Это моя вера, моя религия. Это…
Друг бегает. Мой брат, мой соратник. Мы дегустируем реальность. С наслаждением. Гурманы - извращенцы. Дегустируем вонючие вокзалы, холодные подъезды встречных городов, пыльные безмазовые трассы, пропахшие потом кабины дальнобойщиков, закаты, доводящие своей красотой до истерики... До… Озера – будто стоишь на краю земли… Кафе - забегаловки на трассе; их неповторимый отвратно-притягательный аромат. Пиво – нектар в пути, разговоры с водителем, наши скандалы, оры друг на друга… Дегустируем реальность. Смакуем ее, иногда блюем. Случается, - она как откровение. Иногда – грязное пойло, фальсифицированное нечто. Но… Ни когда не перестану пробовать ее на вкус. Это мой драйв! Я люблю. Моя реальность. Я в ней, она во мне.
Соратник бегает. Не управляем. Подчинен, только ему ведомому ритму. Реальность выкручивает, выворачивает его на изнанку. Ласкает скальпелем израненный мозг. Он делает с ней любовь. Это его стоп. Как заведенный, как ожившая спятившая тряпичная кукла с выпученными глазами и разорванным ртом, которую кто - то дергает за ниточки… Выплясывает … Что? Свою джигу! Вечную, хроническую джигу агонизирующего невротика. Я – дрожащая внутри, но внешне – статична. Я – как статуя. Как памятник автостопщице, поставленный на безмазовой трассе. Стою, стоплю. В руках фонарик, в голове - панически визжащие мысли…

Ангел, где ты? Сейчас ты был бы очень кстати. С виолончелью, ростом под два метра, толстый, грузный, потный, нервно прихлебывающий пиво и размашисто вытирающий рукавом полные инфантильные губы… губы обиженного ребенка. Он подсел к нам на вокзале в Клину, когда мы откупорили очередную баклашку пива. Уже спустя минуту после знакомства, мы вдруг судорожно, не вполне веря в присходящее, принялись обсуждать шестой и восьмой квартеты Шостаковича, вспомнили Губайдулину, поговорили о Шнитке.
Рассказывая о чем-то драматичном, виолончелист обхватывал голову руками, прикрывал глаза, и надрывно скрежетал: «Ну… это была жесть!» И верилось… действительно, да… жесть … была.

Стою, стоплю.
Две девушки проходят мимо. Вдруг оборачиваются. Улыбаясь и заинтересованно:
- Вы куда?
Я гордо и отчаянно:
- В Питер!
Стараюсь придать голосу твердость, позой изобразить уверенность.
- Вы не уедите отсюда. Поздно. Пойдемте к нам. Можно переночевать…
Я внутренне протестую, боюсь. Судорожно прокручиваю варианты, соображаю куда метнуться? К ним? Или от? Пытаюсь разглядеть в темноте, лица новых знакомых: молодые, припухшие от хронических возлияний, в глазах – безнадега, злые чертики, подвывание… Реальность тоже делала с ними любовь. По своему…
Крошин готов идти. Что он сейчас чувствует? Настолько пьян, что ничего не боится? Хорошо, я буду бояться за двоих. Я боюсь и иду.
От новых знакомых поступает предложение взять спиртное. «Это Вышний Волочок, кто не пьет тот дурачок!» – добавляют они.
У меня в плоской металлической фляге уже плещется, прозрачная, нежно любимая жидкость, предусмотрительно, еще в Москве, перелитая водка; что бы ходить по Питеру и прихлебывать в любом месте, не опасаясь стражей порядка. Не мыслю трезвого Питера. Мой Питер всегда пьян.
Однако скромного моего запаса на всех не хватит. Девушки предлагают самогон. Нет, только не это! Самогон в Вышнем Волочке! Тогда уж точно отсюда не выбраться! Вы –не-сут!

Идем, и потихоньку знакомимся, осторожно прощупываем друг друга. Они сестры? Ах, нет, это они просто называют так друг друга. На самом деле близкие подруги. Иногда быстро целуются в губы, с умилением в глазах и повизгиванием. Мда…
Старшая, Маша, стриженная, энергичная, такой двадцати восьмилетний темноволосый крепыш. Говорит хриплым голосом и часто улыбается.
Младшей Люде - двадцать два. Блондинка среднего роста, накрашенные кукольные, широко расставленные глаза. А в них – недоумение. Хроническое. И злость. Еще – обида, боль. Похожа на недавно родившегося крысеныша, кем-то выкинутого на лед в середине большого озера. Разъезжаются лапки, глаза-бусинки смотрят вопрошающе, озираются вокруг: «Где мой дом? Отчего так холодно?» Кусает зубками лед вокруг, что бы хоть что-то укусить.
- Рука распухла! – старшая, улыбаясь, демонстрирует залитые йодом костяшки пальцев, - это я вчера Людку ***чила. Подрались!
- И часто вы так? – стараюсь казаться спокойной.
- Не! Первый раз, – она с любовью смотрит на «сестру».

Взяв водки, добредаем, наконец, до их дома. Нищая, ободранная халупа; ни телевизора, ни магнитолы, ни прочих предметов, присутствие которых, обозначает хоть какое то относительное благополучие. Пропито все. Подросток собака, которую они недавно взяли с улицы, смотрит голодными глазами и чихает, где-то простыла. Часто она убегает на ближайшие помойки в поисках еды.
На древнем, провалившимся диване возлежит «папа». Так они называют друга своего дяди, который уже давно живет вместе с ними.
- Папа, у нас гости! – входя в дом, весело оповещает Маша.
Сморщенное, усыхающее, будто втянутое внутрь черепа, лицо «папы» оживляется. Он смотрит на нежданных гостей приветливо, с интересом. Уставший и смирившийся, укрывшийся в какую то свою неброскую тихую мудрость и простоту. Приветлив и доброжелателен.
Садимся за стол. На сковородке лежат скукоженные поджаренные кусочки черного хлеба – единственная еда, которая была у них в эту ночь, да наши, купленные с Крошенным сосиски.
Опрокидываю рюмку. Маша впервые смотрит на меня с уважением. Действительно, я умею пить. Не запивая. Почти не закусывая.
Обе беременны. И собираются рожать. У Маши гепатит. Подвел грязный героиновый шприц. Ее муж умер у нее на руках от этой же дряни. Она показывает нам его фото – романтичного вида длинноволосый молодой человек. Когда он умирал, просил Машу, что бы она обещала ему, что слезет с герыча. Она обещала.
У Маши судимость, бандитское нападение, ограбление. Ее лишают материнских прав. Однако она полна решимости сражаться за своего детеныша.
У Люды – любимый сидит в тюрьме; кого-то порезал.

Ангел исчез внезапно. Выходя из поезда в Вышнем Волочке, мы влились в плотную толпу. Ангел слегка отстал, а когда мы с Крошеным обернулись, его уже не было. Мы вернулись в здание вокзала, обшарили все углы, мы бегали по перрону, мы обходили здание вокзала вокруг и звали ангела нетрезвыми голосами. Он так и не появился.

Вялотекущий, глуховатый «папа» вдруг оживляется, кивая на Люду: «А знаешь, как она поет! О - о… Заплачешь!» Я усаживаюсь напротив Люды, готовая плакать, смотрю ей в глаза: «Спой!»
Во взгляде – жесть… Очевидно, та, о которой так часто упоминал ангел… Губы плотно сжаты, глаза распахнуты. Потом, прищурившись, и, опрокинув взгляд в глубины своих изломанных пространств, она начинает:
«Взяли милого на рассвете,
Ну а мне остается лишь ждать,
На руках плачут малые дети,
А соседи зовут меня «****ь.»

Ангел, ангел… Как тебя не хватает. Где твоя виолончель?

Вдруг Люда резко встает из-за стола и исчезает. Куда? Я озадаченна. Разве было плохо? Веселье только набирает обороты, идет тотальное братание столицы с провинцией. Все нежны и ласковы….
- Она на работу. На трассу, - сухо поясняет Маша, -проститутка.
Ночь длится, не обещая скорый рассвет.
Приходят - уходят какие то люди - тени. Одних я пугаюсь, других игнорирую, с третьими веду мутный, затяжной, пропахший водочными парами и никотином, разговор.
Наконец, мы с Крошенным, измученными тушками распластываемся на узкой кушетке и проваливаемся в удушливое забытье.
Утром берем самогон, – на водку уже не хватает денег.
Появляется Люда. Ее бьет дрожь; выкрикивает что- то, шипит. Когда говорит, - будто кусает воздух, торчащими вперед зубками. Она заночевала у знакомого, а, проснувшись, не обнаружила в кармане 70 - ти рублей. Уверяет, - взял он.
Позже вваливается этот, подозреваемый в краже, уже сильно не трезвый мужик.
- Как ты мог! – Люда почти визжит, срываясь на хрип, - я эти деньги, можно сказать, своей ****ой заработала!
Мужик бормочет, отнекивается, кричит, воет… Пьяно жует, мусолит слова, и водит головой из стороны в сторону. Внезапно встает с тахты – ходячая глыба… Ничего не говоря, и будто не видя, как бык с выколотыми глазами, который только носам чует своего мучителя, прет вперед. Хватает со стола большой нож… Секунда, - и он уже возле еще не успевшей испугаться Люды. Бьет ножом в беременный живот.
Люда сгибается, рухает в кресло; обхватила живот с нарождающейся жизнью, крепко зажмуривает глаза. Ни звука…
Мысли ворочаются в мозгу неповоротливыми склизкими глыбами. Мысли громыхают, со скрежетом трутся друг о друга, кажется, - они заполняют легкие не давая дышать…
Секунда стала Вечностью, стоп кадр, колесики Вселенной замерли…. Нет времени… ничего больше нет… только мы - навсегда застывшие фигуры, затерянные в недрах России, в Вышнем Волочке, который волокли, волокли, выволакивали… Да не выволокли…

Реальность оскалилась. Хохочет в лицо. Похоже, она взбесилась. Пытаюсь криво улыбнуться ей в ответ. Вглядываюсь… У нее больше нет лица (да и было ли!), как у крестьян на полотнах Малевича – стерто. Я больше никогда не узнаю ее. Но может быть, так даже лучше?

Мы подбегаем к Люде, вжавшейся в кресло. С трудом, разворачиваем ее скрюченное тело. Я обшариваю ошалелым взглядом ее выпуклый живот, в поисках следов крови. Она поднимает к нам посеревшее лицо, с трудом разлепляет веки… оглядывается, будто вынырнув из…
Сегодня ей повезло. Ее задели кулаком, нож ушел мимо.
Мужик сидит на кушетке. Кривит физиономию, будто пережевывает жесткий лимон вместе с цедрой, фырчит и порыгивает. Крошин сидит рядом на корточкам, пытается заглянуть ему в глаза и непрестанно повторяет:
- Ну, ты чего?.. А если б ты ее поранил!?
Мужик отвечает мутно, вяло:
- Ну… еще бы одна ходка была. Мне в тюрьму как в пионерлагерь съездить.
Потихоньку все успокаиваются, отряхиваясь от наваждения, приходят в себя. Собираются у стола, допивают остатки самогона, закусывают вареным рисом, который успела утром сделать расторопная Маша. Под столом сидит собака подросток, изучает компанию голодными глазами, чихает и трется носом о наши ноги.
Нам с Крошином пора ехать дальше, - в Питер. Благодарим хозяев за гостеприимство.
- Приезжайте еще! – несется во след. И мы с Крошиным покидаем этот дом, в полной уверенности, что нам здесь будут рады всегда.
Люда провожает нас на трассу. Самогон струиться по ее жилам, баюкает и врачует. Она улыбается, бормочет под нос какую то песню, подставляет веснушчатый курносый нос под апрельское солнце, и уже, похоже, не помнит, что пару часов назад на ее беременный живот было нацелено острие ножа.
Она находит рядом с придорожной канавой три цветка мать - и - мачехи, протягивает мне со словами:
- Довези! Передай своим друзьям!
Мы стопим дальнобойщика и покидаем Вышний Волочок.
Хождение в народ удалось. В очередной раз.

Бредем по весеннему, свежему Питеру. Аня с улыбкой замечает:
- Вот уже расцвели первоцветы.
Я вздрагиваю. Как я могла забыть! Выгребаю из кармана пальто три уже успевших завянуть цветка мать - и - мачехи. Они лежат сморщенными трупиками на ладони. Протягиваю:
- Возьми… это тебе… от волочковской проститутки.
Где теперь эти первоцветы, Аня?..
Tags: й
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments