messie_anatol (messie_anatol) wrote,
messie_anatol
messie_anatol

Categories:

Три мрачных рассказа - Иван Оганов "Город воробьев и листьев"(окончание)

Мрачный тбилисский рассказ Ивана Оганова (окончание)

Они зашагали домой.

Он взял ее за руку, но она вырвалась.

Давясь, она ела черствые пряники. Пряники крошились.

Она выплюнула крошки, потом бросила разорвавшийся кулек в лужу. Она никак не могла заплакать.

Комната скучала, ждала их.

Чикра снова взглянул на дочь, вздохнул, поставил в угол, прислонил к шкафу барабан и принялся медленно снимать шинель и стягивать с тощей груди прохудившийся китель с дырками на локтях.

Он устал. Была репетиция в клубе им. Дзержинского, а потом они играли на награждении штангистов общества “Динамо”.

В нижней рубашке, — сквозь разрез на груди кучерявился клок рыжих волос, — в форменных штанах галифе, в сапогах вошел он в маленькую темноватую кухоньку, поставил на табурет круглую лохань и, подогрев на керосинке воду, стал мылить в лохани дырявые, запачкавшиеся чулки дочери, трусики и платье. Тер мокрое белье огрызком еле пенящегося, дурно пахнущего мыла.


Девочка села на кровать, взяла барабан, положила его на худые, острые коленки, постучала равнодушно. Но гремящий и медью сверкающий оркестр пожилых милиционеров не подхватил эту напуганную воробьиную дробь.

Дни шли. Восточный город то умирал, то снова оживал. Воскресал улыбками неунывающих горожан, дерзким щебетом драчливых, дерущихся воробьев.

Часто на улице, завидев Чикру, хулиганы радостно кричали:

— Чик-ра! Чик-ра!

Он был робким. Однако уважал свою персону, хотя постоянно стыдился своей невзрачной, веснушчатой физиономии. Чикра уважал ремесло профессионального барабанщика, но когда смотрел на себя глазами уличных прохожих и обидчиков, ему становилось не по себе.

К своей затерявшейся в вихре увязающих листьев фигурке он относился в такие мгновенья с законным отвращением.

— Какой же я гражданин вечного восточного города! Я позорю Кавказский Рим!..

И когда ему орали в спину оскорбления, он вдруг в сердце своем соглашался с хулиганами и, даже перекрикивая их, громко кричал сам, безудержный в своем отчаянии:

— Чик-ра! Чик-ра! Чик-раааа!

И это вызывало бешеный взрыв хохота.

— Он наш человек! — одобряла его улица. — Он трезво судит о себе и о своем месте в нашем убивающем душу городе!

— Эх! ЧИК-ра! — печально осуждали его, чирикая уныло, воробьи. — Рано ты сдался!

Как-то вечером Чикра играл в парке культуры имени И. В. Сталина, на верхнем плато фуникулера: бывшая Святая Гора. Оркестр сидел в раковине в окружении ротозеев и скучающих обывателей с детьми. Музыканты почти закрывали Чикру своими спинами.

Играли, как всегда, старые вальсы, потом марши ударников, потом гимн передовиков, потом песни военных лет.

Кружились карусели. На блеклых вылинявших львах и на осыпающихся желтой выцветшей краской верблюдах сидели взрослые толстые кавказские мужчины, упитанные дамы и разъевшиеся дети. Курдянка с усами и в цветистой юбке продавала мороженое. В марганцевое влажное небо улетали из рук чумазых детей голубые шары.

Чикра был доволен. Его никто не замечал за спинами музыкантов. Скромно и вежливо он постукивал по барабану. Безоблачно было на душе. Он доставлял удовольствие людям. Кавказские римляне жадно втягивали в души эту медную, гремящую и стучащую радость!

— Меня не видят, — ликовал Чикра.

Он прятался от сограждан и в то же время участвовал со всеми в пестрой и большой жизни. Даже кружащиеся последние листья пыльных платанов, оседающие на бедную голову в форменной фуражке со сломанным козырьком, казались родными, сочувствующими его судьбе.

Но вот какой-то темнолицый парень из мингрельской деревни, коротконогий, в громадной кепке, коротко подстриженный, с бараньими, выпученными глазами, разглядел барабанщика и, желая прослыть остряком перед очень толстой девушкой на кривых каблуках лакированных туфель, которую он неустанно подхватывал под локоть, вдруг сложил рупором грязные руки и нахально завопил:

— ЧИК-Раааааа!

Барабанщик нахохлился птенцом. В толпе смеялись, свистели.

— Где он? И чикра здесь? А ну? Аба, где он, а ну? Чикраааа!

Отец Электры ни жив ни мертв, не мигая, колотил по плохо натянутой коже барабана. А когда он уже затемно возвращался домой и, остановившись на перекрестке между улицей Леселидзе и Табидзе, взволнованно беседовал с толстым, страдающим астмой тромбонистом о возможной прибавке к жалованью, какой-то юнец издали несколько раз пропел гнусавым, визгливым голосом:

— Чик! Чик! раааÁ!

— Захрумааа! — обиделся барабанщик и погнался в потемки кривой улочки за обидчиком, удиравшим по булыжнику со всех ног.

— Что с тобой? — удивился толстый тромбонист с вялыми веками.

— Меня зовут ЗАХАРИЙ! Можно звать ЗАКРО! Я ЗАХАРИЙ! — кричал обиженно рыжий музыкант, но бежал уже не так прытко, еле двигая ослабевшими ногами.

Барабан неудобно колотился на животе. Барабанщику было стыдно перед тромбонистом, он пробежал еще немножко, а когда обидчик растворился в чернильной темноте тбилисских сумерек, он даже обрадовался и, сняв с вспотевшей головы фуражку и обмахиваясь ею, стал возвращаться.

Но тромбонист не дождался товарища. Подошел троллейбус, идущий в Ортачала, раскрылись дверцы, впустили медлительного вялого человека с неуклюжим тромбоном и снова захлопнулись. Дрожа удочками, пузатый троллейбус покатил вниз, к набережной им. Иосифа Виссарионовича Сталина, где за каменным барьером темнела стоячая, гнилая, пахнущая тиной и нечистотами вода и раздавались вопли дохнущих от отсутствия кислорода в великой реке Куре лягушек.

В Куре обычно топили котят и крыс.

Разбухшие их тельца всплывали из глубины.

Тов. Сталин наверняка был бы недоволен такой антисанитарией.

— Почему они мучают меня одного? — размышлял барабанщик с грустью, возвращаясь к остановке. — Разве не смешон толстозадый тромбонист с глупейшими глазами?

Чикра останавливался и задирал голову к высоченному истукану на гранитном пьедестале.

— Товарищ Сталин! Как мне жить?

Но вождь только хмурил веки, неусыпно вглядываясь в заоблачную даль социализма.

Чикра объявил Электре, что оркестр МВД приглашен играть на награждении медалями за ударный труд дворников и шоферов мусорных машин треста по очистке района имени 26-ти бакинских комиссаров. И он берет ее с собой. В воскресенье. И одной ей не надо сидеть дома.

Чикра купил девочке сиреневое дешевое платье. Электра стояла перед мутным зеркалом старого шифоньера. Оба смотрели в пятнистое, текущее плесенью зеркало. Отец и дочь.

Щуплый барабанщик и рыжая худая дочь с голодным, готовым сорваться на визг ртом.

— Почему она всегда кажется голодной? — удивлялся Чикра. Ведь он ей только что поджарил колбасу и налил чашку горячего молока. А еще обещал купить жестяную коробку леденцов “Монпасье” с желтыми, лиловыми и зелеными конфетками, которые так любили грызть оба, тихий отец и молчаливая дочь.

— Мы поедем туда, где музыка?

— Мой папа для дворников и уборщиц будет играть на барабане! — кричала она высыпавшим на улицу и глядящим им в спины злым девчонкам. Но те только корчили гримасы и показывали языки.

Платье на Электре топорщилось, сидело косо, торчало в разные стороны. Чикра железным утюгом плохо нагладил его. Но оба были довольны. У них появилась обновка.

Они стояли на крайней остановке крошечного, одинокого автобуса, идущего с ТРЕТЬЕГО МАССИВА на Колхозную площадь. Чикра старался гордо смотреть по сторонам. Дочка тоже пыталась улыбнуться. Но улыбка ползла по перекошенному лицо кривой гусеницей.

Маленькая душа Электры была взволнована непривычным, страшным счастьем, которое лежало в этой душе неудобно и тяжело, как булыжник, заброшенный кем-то из издевающихся соседей в окно их темной, неприбранной комнаты.

Она пыталась улыбаться, щурясь всеми веснушками.

Чикра уловил эту улыбку и дрогнул. Платье торчало.

— Иди-ка сюда!

Чикра попытался одернуть платье скрюченными, корявыми неумелыми пальцами.

Девочка дергалась вместе с платьем. Чикра вздохнул. Платье не поддавалось. Что скажут пожилые милицейские музыканты??!

Автобуса долго не было. Он ходил редко и даже на конечной остановке бывал до отказа забит. Люди лезли в двери и окна, не давая выбраться приехавшим.

ТРЕТИЙ МАССИВ обывателей, оборванцев и шелудивых собак не заслужил пока налаженного транспортного обслуживания, несмотря на то, что депутат их района, слепой учитель, высланный сюда из подвального этажа в крошечную однокомнатную птичью квартирку, неустанно выполняя требования кричащего и орущего народа, строчил длинные письма-запросы маленькому, замкнутому, кажущемуся подпольным правительству старого одинокого города воробьев, умирающих листьев и печальноглазых платанов.

Но вот и дребезжащий железными костьми автобус. Толпа бросилась на захват. Чикра вместе с дочерью, волоча барабан, дрался и карабкался через переднюю дверь. Он смог чудом захватить изрезанное ножами сиденье с торчащими из него ржавыми пружинами.

Никто не хотел брать билетов, уверяя распухшую от водянки кондукторшу с облезлыми волосами, что они родились безбилетниками и когда их крестили в купели грудными детьми, счастливые родители дали священнику обет: всю жизнь, несмотря на опасность штрафа, не брать билетов и обманывать от жадности и нищеты народную восточную власть.

Чикра как милицейский чин в форме билета не купил. Электра влезла ему на колени. В проходе лежали мешки, чемоданы, ящики с картошкой и луком, автопокрышки, — их вез спекулянт, чтоб перепродать на автобазе № 1 в Навтлуги.

Каждому было свое. Отец и дочь молча смотрели в окошко на уносящиеся прыжками, падающие назад и протягивающие, как руки, свои сиротливые колючие тощие ветки кусты — несчастные насаждения районного треста по озеленению умирающего от кошачьей вони города. Чикра отдался ухабам скверно заасфальтированной дороги, дремал, опустив серые от усталости веки. Дочь ногой постукивала по стоящему в проходе и сдавленному со всех сторон барабану.

— Мы едем на праздник! — шептала она птичьим ртом.

Вдруг кто-то закричал с последнего сиденья, сзади:

— ЧИК-ра! Эй, вон там впереди Чик-ра!

— Где? Где?! — раздались радостно встревоженные приятным известием голоса.

— Впереди! Сам рыжий с рыжей дочкой. От кого она родилась?

— От рыжего кота! — пассажиры шутили.

Чикра старался не видеть толпы — давящих и наваливающихся со всех сторон тел в черных пиджаках, деревенских кофтах, стареньких куртках, в мятых шляпах и смешных кавказских кепках.

Он жмурился и сквозь щелочки глаз поглядывал на медленно проплывающие разбитые тротуары, горы мусора, пивные облезлые ларьки, остановки с кучками людей и одним-двумя деревьями городской пустыни.

Чикра, горбясь и вбирая в плечи голову с торчащими ушами, пытался тупо вслушиваться в тарахтящий вой старенького мотора, издыхающего на последних оборотах.

А сзади уже кричали истошными голосами.

Чикра побледнел, скуластое личико осунулось, сделалось мертвенно бледным.

— Кто этот Чикра? — удивился влезший на очередной остановке в переполненный автобус деревенский увалень, едущий на Колхозный рынок продавать громадный мешок картошки.

— Не знаешь, а, кацо? — обратился он к барабанщику.

Сзади снова обзывались. Почти к самому лицу барабанщика привалили мешок. Он отталкивал его. Чуть не плача. Прикрывал свой барабан, который могли раздавить. Кто-то ударил в барабан ногой.

Чикра озирался.

Рыжие ресницы взмокли. Он привстал, сдавленный толпой, и попытался обернуться к обидчику.

— Хулиган! — пробормотал он.

Автобус дернулся, и маленький милиционер повалился на сиденье. Вокруг расхохотались.

Ехали с ветерком. Воскресный день. За шутками веселей коротать разбитую дорогу и терпеть давку. Автобус снова запрыгал по вывалившемуся булыжнику. С неба опускались пыльные облака предстоящего одинокого вечера.

— ЧИК-ра! ЧИК-ра! Вааааа! — раздавалось иногда, когда автобус трясло на ухабах.

— Ах, берите билет! Берите билет! — кудахтала кондукторша, борясь с беспределом в транспорте. Мне план выполнять! Билеты! — стонала она.

Пассажиры не слышали, пассажиры щелкали семечки, сплевывая шелуху под ноги, курили, плевались.

— ЧИК-ра! ЧИК-ра!..

— Эй, вы! — задыхаясь, пытался кричать в ответ барабанщик. — Я знаю, кто вы такие!! Вы все местные хулиганы, родившиеся в бараках нашей несчастной новостройки! Я вас арестую!

— ЧИК-ра!..

— Эй, ты, оскорбитель! Ты хулиган с ТРЕТЬЕГО МАССИВА! Я знаю тебя!

— ЧИКРА! ЧИКРА! ЧИКРА!

Электра прижалась к отцу.

Чикра не смотрел на нее, он не видел ничего, он зажмурил глаза, не хотел замечать проплывающего мимо грязного автобусного окошка вдруг появившегося и бегущего за тарахтящим городским транспортом обалделого от одиночества лохматого громадного пса.

Бродячий пес несся большими прыжками и безголосо, лениво лаял, тряся ушами.

Может, он пытался предупредить Чикру о грозящей опасности? Хотел спасти его, как-нибудь защитить? Прижаться худым телом к сапогам мента? Нюхом чуял беду?

Чикра разглядывал свои старенькие сапоги с отваливающимися каблуками и подошвами. И тихо шептал:

— Все люди хулиганы!

Автобус въехал на Колхозную площадь.

Кругом мешочники, торговцы, покупатели, спекулянты. Воры. Жители ТРЕТЬЕГО МАССИВА пытались вылезти из доставившего их сюда наконец взмокшего автобуса, а другие пассажиры того же МАССИВА, полдня дожидавшиеся маршрутную эту повозку на резиновых, разваливающихся колесах, не давали им выйти, толкались и пихались, наседали с криками и бранью.

Чикра постарел.

Можно подумать, что он с дочерью совершил изнурившее душу кругосветное путешествие — через родной город. Через океан мелких страданий.

Поднялась невообразимая сутолока.

Шофер, боясь, что разнесут вдребезги собственность тбилисской автобазы № 5, ругался и обзывал бестолковых пассажиров матерными словами и целыми матерными предложениями.

В шуме и гаме жители МАССИВА выбирались из бензинового, вонючего плена на свет божий. Они хватали задыхающимися ртами сырой, каменный воздух, тянущий ржавчиной мокрых водосточных труб.

Народ был ленивым и празднословным, но, когда дело шло о купле-продаже, захвате и дележе чужого имущества, а также вылезании и влезании в несчастный, развалившийся городской транспорт, люди перерождались, они вечно боялись куда-нибудь опоздать. На распродажу товаров, на пьянку, на чужие или собственные похороны.

Толпа навалилась на Чикру и чуть было не расплющила его, как муху, о стекло водителя.

Бурлящий поток вынес дочь на тротуар.

В пассажирской свалке кто-то успел пропеть — ЧИКраааÁ! Петушиным судорожным криком.

— Хулиган! — твердил ватным голосом Чикра и жмурил глаза, чтобы не видеть обидчика.

Ему было стыдно даже перед ним.

Ведь милиционер не смог дать отпор!

Но вот Чикра выбрался весь истрепанный и смятый из автобусной душегубки, вежливо раскланялся с охрипшей от увещеваний кондукторшей с вырванными локонами волос и опухшими от водянки кривыми ногами. У него кружилась голова от запаха кожаных вонючих, потных сидений.

Кто-то нашел на полу и бросил ему из окошка автобуса изжеванную форменную фуражку.

— Лови!

Но Чикра не поймал, и фуражка, истерзанная, как и его бесцветная жизнь, комком упала на асфальт.

На прощанье кто-то, уходя, лягнул каблуком по барабану.

Чикра чуть не оглох от наглости.

— Вай! Вай! — дожал он, чуть не всхлипывая, и ошалело ощупывал казенное имущество. Треснувшую обвисшую кожу своего кормильца-барабана.

Электра в измятом платье ждала его на тротуаре у каких-то пыльных кустов.

Чикра обнял барабан.

Он был похож на чахлого воробья.

Он жадно хотел пить.

Электра подняла взлохмаченную голову и глядела на барабанщика. Ей от злости тоже вдруг захотелось крикнуть ему что-нибудь обидное.

— ЧИК-ра! — шептала она. — ЧИК-ра!

Она вцепилась в его потную ладонь и, шаркая и волоча ногу, зашагала рядом.

Маленький тщедушный человек в милицейской форме был мокрым, как мышь. У него взмокла спина и чесался живот. Хотелось тарелку горячего супа с макаронами.

Чикра волновался, он опаздывал. Милицейский музыкант успокоится только тогда, когда доберется с маленькой дочкой до треста по очистке района им. 26-ти бакинских комиссаров от мусора и зловонных мух, где займет свое место в духовом оркестре под знаменами и портретами Берии, Микояна и остальных важно надувшихся чванливых отцов кавказского пораженного проказой города и, наконец, зажмурившись от предвкушаемой сладости, ударит палочками по своему родному барабану.

Милицейский музыкант Чикра успокоится, когда трубы и фанфары все вместе запоют и грянет крушащий судьбы и кости обывателей кровавый, багрово-черный гимн.

Чикра — падший ангел.

На перекрестке у магазина “Обувь и обувные принадлежности” — толпа.

— Милиция! — закричали здоровенные мужчины, пугливо озираясь по сторонам.

Кавказские угрюмые мужчины в кепках, обыватели и случайные прохожие звали на помощь его, ничтожного нахохлившегося воробушка.
Чикра дрогнул и не поверил своим оттопыренным ушам.
Толпа напуганных здоровяков расступилась и дала широкий проход рыжему милиционеру с выпученными глазками.
Милиционеру в разваливающихся сапогах.
С рыжей девочкой.
И барабаном.
В центре толпы — детина лет сорока, в модном клетчатом пиджаке и сверкающих лакированных туфлях, сшитых на Авлабаре, квартале армянских перекупочных лавок и пошивочных мастерских. Жгучие черные волосы отливают бриолином.
Он в пятый раз освободился из тюрьмы и теперь наводил панику на обывателей.
Он никого пока в этот раз не обворовал и не убил, но держался нагло, смотрел на всех и на все холодными, чужими, скучающими глазами, презрительно кривя высокомерный рот.
Наверное, скоро он снова совершит что-нибудь ужасное и его надолго упрячут в единственную городскую Отрачальскую тюрьму, железобетонные ворота которой никогда не запирались на чугунный, многопудовый замок.
А пока он только слегка издевался над бессмертным городом, его законами и гражданами.
Милиция старалась с ним не связываться. Все боялись Шамиля Хачатурова. Он пообещал в качестве мести поджечь Министерство внутренних дел.
Целиком.
Вместе с ворохами желтых, прощальных осенних листьев.
Сейчас он стоял спиной к зеркальной витрине обувного магазина и медленно, не торопясь, хлестал по щекам молодую женщину легкого поведения по имени Ламара.
Толпа с любопытством наблюдала за истязанием.
Это был свободный уличный античный театр, для людей свободных профессий и нравов.
Рецидивист мог бить женщину где-нибудь в подворотне или даже снять для этого номер в гостинице “Интурист”.
Но он предпочитал воспитывать шлюху с покорными, скверно накрашенными глазами именно здесь, на виду у публики, на виду всего стада трусливых мужчин-борцов позорить свою любовницу, которая изменила ему с каким-то клиентом.
Шамиль Хачатуров держался холодно и вежливо, он не замечал любопытствующих, трусливых взглядов граждан заразного города. Левую руку он вызывающе держал в кармане пиджака, — там мог прятаться нож, — а кистью правой устало бил шлюху по щекам. Время от времени он, печально вздохнув, сжимал руку с сверкающим перстнем в кулак и ударял женщину под подбородок в гладкую теплую шею. Он все больше зверел, хотя внешне оставался невозмутимым и каким-то скучающе холодным.
Молодая женщина молчала. Это была приятная девушка в зеленом нарядном платье, следящая за собой, с прической и маникюром, и он бил ее сейчас при всех.
Полноватые ноги бывшей девственницы были обуты в белые свадебные туфли на высоких каблуках.
Она понимала, за что ее бьют. И толпа понимала тоже. Били нехорошую женщину. Мужчины жадно разглядывали белые полные ноги и пытались угадать судороги напряженного до боли тела.
— Милиция пришла! — закричали в толпе.
Детина в модном, бархатном пиджаке краем глаза взглянул на маленького человечка и ухмыльнулся, сверкнув золотым зубом.
Чикра стоял ни жив ни мертв.
Он понял, что перед ним матерый и наглый рецидивист Шамиль Хачатуров, которого искали и фото которого красовалось на стендах. Поймав, его отпускали, а потом снова лепили на стенды спокойное, грустное лицо преступника.
— Катись, дешевка! — ухмыльнулись чужие, какие-то нездешние, призрачные губы.
Гадкая ухмылка, пахнущая кровью, заиграла на губах.
Грязные ногти модного детины впились в подбородок молодой женщины. Грязные ногти держали цепко обреченный подбородок. Женщина задыхалась. Сладким до тошноты сделалось ужасное от позора лицо.
— Мама! — прошептала она сдавленно и сама вдруг испугалась забытому слову.
Электра повисла на стиснутой руке Чикры.
Чикра молчал. Он видел близко, как бьют женщину. Измывались над ее душой.
— Не надо! — вдруг как-то угрюмо заплакала Электра в своем бледно-сиреневом, развевающемся на солнечном ветру платье.
Она плакала молча.
Мужчины из толпы жались к витрине обувного магазина.
Чикра испуганно шагнул к бандиту.
В правой руке он держал свой маленький барабан, на котором играл забытые марши.
— Не надо! — повторил он мольбу дочери.
И поднял к бандиту свое худое птичье лицо.
Веснушки дрожали.
За спиной чернела мрачная стена людей.
Бандит ухмыльнулся.
— Играй на своем барабане! — сказал он легко.
— Не надо! — снова прошептал Чикра и, замирая от ужаса, сделал еще один шаг к смерти.
И увидел дрогнувшую щеку бандита.
Чикра удивился, как пусто, словно жестянка, стучит сердце. Будто по смешному сердцу маленького милиционера бьют барабанной палочкой.
Бандит нехорошо улыбался.
Чикре подумалось, сыграет ли милицейский родной оркестр над его свеженасыпанным могильным холмиком. Восстановив траурный марш из давно выученного и уже много раз исполненного репертуара?
И кому отдадут его осиротевший барабан?
Чикра так хотел жить...
Но его ждала смерть.
Барабан покатился по тротуару. Люди с ужасом пятились.
Чикра ударился затылком об асфальт.
Он лежал маленький, тоскливый и одинокий.
Разбитый, как оловянный солдатик.
Глаза его были строгими, хмурились.
Рассматривали серое, тбилисское небо.
— Не надо, — плакала рыжая девочка. — Моего папу убивать не надо!
Она всхлипывала едва слышно. Плакала долго, как плачет неделями моросящий городской дождь...
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments