messie_anatol (messie_anatol) wrote,
messie_anatol
messie_anatol

Categories:

Памяти писателя Вадима Нечаева

В Париже скончался прозаик Вадим Нечаев . Вот один из его текстов о своем мистическом опыте во время "клинической смерти" - http://vadim-netchaev.com/…/%D0%BC%D0%B5%D0%B6%D0%B4%D1%83…/


Между раем и адом – часть 1

На юге Франции живет русский художник Юрий Жарких. Много лет назад он открыл для себя понятие абсолютной смерти. Так он назвал переход из жизни в другую субстанцию, т.е., говоря медицинским языком, попадание в клиническую смерть.

На эту тему, тему промежуточности жизни и смерти, задумывались не только современные художники, но и великие старые мастера, от Босха, и Гойи до Пикассо, чьи последние автопортреты напоминают посмертную маску.

Кстати, первая картина Юрия Жаркиха называлась “Чудо”. И чудеса в его жизни тоже присутствовали.

Вот и со мной произошло некоторое чудо в 1985 году. Я возвращался с Каннского фестиваля, куда ездил корреспондентом от журнала “Континент” и газеты “Русская мысль”. Это было в конце мая, я ехал по скоростной южной автодороге в Париж. В превосходном настроении: замечательный фестиваль, позади встречи со знаменитыми режиссерами, гала-приемы в новом Дворце фестиваля – “бункере”, как его обозвали злоязычные киножурналисты. Новый Дворец уходил на несколько этажей под землю, там располагались залы для показов фильмов и там мы сидели, дети подземелья, лишенные солнечного света, каннских красоток и радостей Лазурного берега.

В общем, я думал о том, что жизнь улыбается не только кинозвездам. Не говоря уже о том, что накануне я выиграл приличную сумму в местном казино. Ехал я на старом спортивном Опеле, по залитому солнцем шоссе, приближаясь в Экс-ен-Провансу, куда потом переехал из Парижа Юрий Жарких.

Ничто, казалось, не предвещало драмы. Но произошло нечто, как в фильмах Хичкока, совершенно неожиданное: налетела грозовая туча, забарабанил слепой дождь и все вдруг потемнело, сплошная мгла, полная потеря видимости. Стоило бы сбавить скорость, но это тоже было опасно, потому что машины сзади, развившие скорость 130-150 км/час и идущие вслепую, могут легко меня сбить. Идущая впереди машина неожиданно отошла в сторону и передо мной оказались очертания грузовика.

Он шел по средней полосе, со скоростью 90 км/час и было непонятно, почему он оказался здесь, а не в своем правом ряду для медленных тяжеловесов. Столкновение казалось неминуемым. Я резко свернул влево, на скоростную дорогу, чтобы обойти его. И тут мой Опель заскользил словно по льду, его понесло на металлический барьер, разделяющий шоссе. Я с ужасом увидел смерть в образе полета машины через барьер на ту сторону, навстречу движущемуся транспорту, где меня сомнут мчащиеся грузовики.

В моем воображении это полет продолжался, но уже без машины. Потому что я летел с той же скоростью в огромной трубе, к залитому ровным светом воздушному пространству. В эти мгновения я не чувствовал никакого страха, никого ужаса, который проявится потом, как в легких застарелых курильщиков проявляются твердые бляшки от никотина. Скорее наоборот, это было увлечение полетом, и восторг. Я ощущал легкость, радость, ликование перед встречей с новой сферой существования, где нет никаких ужасных воспоминаний, твое тело безвоздушно, где вокруг тебя музыка и все переливается радужными тонами.

Этот свет, льющийся из невидимого солнца, какие то очертания белого домика впереди, это все наполняло мое существо необычайной радостью и легкостью.

Постепенно движение вдруг замедлилось и я не успел вылететь из этой трубы, не успел окунуться в этот поток света, в эту стихию, которую в свое время Ларионов пытался нарисовать, обозвав лучизмом. Чья-то мощная рука схватила за шиворот, вытащила меня из трубы и бросила назад в машину, которая стояла почему-то у самого барьера, повернувшись носом к движению. К счастью, полоса между шоссе и барьером почему-то здесь оказалась широкой. И к счастью для меня, машина почему-то остановилась именно здесь. Тьмы не было, дождь прекратился, сияло солнце, мокрая трава блестела в этом мареве. Как же так, – подумал я? – я только что умер и летел, возможно в лучший мир. Т.е. без всяких сомнений это был лучший мир – и вот теперь я снова на этой автодороге.

Я не отдавал себе отчета, сколько прошло времени между моим крушением, потерей сознания и как бы пробуждением к жизни. Подъехали два мотоциклиста в форме жандармов. Они остановились возле машины, вроде стражей в этот мир но отнюдь не в тот, где я только что побывал. Я посмотрел на них и понял, что перспектива перевернулась снова, еще совсем недавно я мчался в сплошном потоке дождя, мимо меня мчались другие машины. А теперь наоборот – светит солнце, машины мчатся навстречу, никто меня не замечает, а я всех вижу молча и со стороны.

У меня не было еще четкого ощущения, что я вернулся в жизнь. Все это казалось странным, такими полу видениями. Но довольно быстро я осознал, что я вернулся в реальность, потому что один из мотоциклистов сказал: “Не двигайтесь, сейчас подъедет скорая помощь”. Второй спросил “Вы ранены? – Не знаю, ответил я, ощупывая голову. – Вы можете открыть дверь? – спросил первый. – Попробую”.

Я нажал на ручку, толкнул ее плечом, дверь открылась. “Спустите ноги”, – приказал мотоциклист.

Я вышел из машины, придерживаясь за нее рукой. На машину грустно было смотреть. Она была похожа на компрессию Сезара, современного скульптора и моего тогдашнего знакомого, последнего ученика Пикассо. Ее всю перекорежило, было впечатление, что она побывала в огромных тисках.

- Вы хотите ехать в больницу? – спросил меня полицейский. – Нет, – сказал я, – никуда я не хочу ехать, даже в рай. – Тогда сдайте машину в ближайший гараж, это в пяти километрах отсюда, возьмите такси, и доберитесь до вокзала, это примерно в тридцати километрах, а машину оставьте в гараже, она годится только на лом. – И проверьте, пожалуйста, двигатель, – это был совет второго полицейского.

Двигатель, как ни странно, заработал. Я выключил мотор и снова вышел из Опеля. Я посмотрел на полосу, которую обрамляли аварийные знаки предупреждения для водителей, и все объезжали место аварии, переходя на соседнюю полосу. Я увидел, что земля как будто вскопана, а кусты вырваны. Видимо, машину от удара стало крутить и она пошла юзом, ударяясь о металлический барьер. В месте удара барьер был сильно помят. Вмятина была серьезная и впоследствии я должен был заплатить дорожному управлению штраф за поломку ограждения.

Полицейские помогли мне развернуть машину, убрали сторожевые знаки и спокойно уехали.

Я решил, что возможно я доберусь до какого-нибудь дорожного гаража и там уже сумею решить проблему с машиной. После того, как она спасла мне жизнь, я не хотел бросать ее в чужие руки. На своей раздолбанной колымаге я все-таки доехал до Парижа. Бензином приходилось заправляться на всех встречных стоянках. Люди с удивлением смотрели на это разбитое чудовище, которое непонятно как двигалось, и смеялись. Мне приходилось тоже, как герою Чарли Чаплина, улыбаться в ответ.

То, что я остался жив, было чудом,- ни одной царапины. “Это один шанс из десяти тысяч”, объяснил мне дорожный полицейский. Только впоследствии я обнаружил, что у меня сгорели рычажки сопротивления, которые контролируют наше подсознание. В первый же день по приезде в Париж я забыл в метро кожаную сумочку со всеми документами и деньгами. Я стал “человеком без качеств” – ни одного документа, все пропало в метро. Паспорт, журналистская карточка, чековая книжка, – не осталось ничего. Я стал говорить при встречах с людьми то, что думаю о них в самом деле, а не то, что требуют приличия.

Так что эта абсолютная смерть, которую я пережил, не лучшим образом влияет на относительную жизнь. Контуженные на войне обычно самые неуживчивые в быту. Анализируя последующий период, я понял, что эта катастрофа все-таки серьезно повлияла на течение событий. Я потерял почти одновременно две профессии: профессора русской литературы и русского языка и работу журналиста.

Но в утешение я получил письмо от мамы из Питера. В нем она описывала сон, в котором она видела мою автомобильную катастрофу и спрашивала, насколько я изувечен. Я понял силу материнской любви, если дня нее нет ни расстояний, ни препятствий. С этого момента у нас установилась телепатическая связь. Я таким же образом узнал о ее болезни и операции. А письма подтвердили эти грустные новости значительно позже.

Наступил довольно мрачный период, который к счастью продолжался не слишком долго. Естественно, я стал более серьезно раздумывать над различного рода парапсихологическими явлениями и тем, что я называю “параллельным” миром. Оказалось, что достаточно много людей пережили подобное чудо или потрясение. Но я понял, что это дает мне новую жизнь, которую нужно понять и к которой нужно приспособиться, как ящерица приспосабливается к отсутствующему хвосту.

На одной литературной конференции я познакомился с Эженом Ионеско, в кресле сидел очаровательный, маленький легкий старичок. Я его спросил, правда ли, что он может общаться с душами умерших?

Он мне сказал, что это действительно так, и что это происходит достаточно часто. Обычно это происходит во сне. Но об этом чуть позже, а сейчас я расскажу о другом своем страшном опыте – второй случай клинической смерти произошел много лет спустя, через пятнадцать лет.

Следующая встреча с другим миром случилась у меня в 2000-ном году. Это особый год, прекрасный год. И начался он великолепно – я организовал выставку русских художников в Монте-Карло, в двух залах Отель де Пари, по приглашению министра культуры, где отмечали Русское Рождество, которое одновременно было посвящено Дягилеву. Небольшая история о Дягилеве будет чуть позже, так что оставим и это в памяти.

А встреча моя со смертью произошла в июне этого же года. Я должен уточнить, что встречи с другим миром не обязательно связаны с болезнью, с катастрофой или с потерей сознания. Встреча может быть, а может и не быть – никаких закономерностей не наблюдается. Это как голос ангела-хранителя. Он может прозвучать, а может – нет. Как суровый голос свыше, обычно лишенный интонации, говорящий тебе – идти или не идти, уезжать отсюда или не уезжать Как говорят, голос Бога. И сколько бы ты ни молился, сколько бы ни постился, сколько бы лет ни провел в отшельниках, ты можешь его никогда не дождаться.

Надо учесть, что рассказывают не те, кто видел, а кто видел и вернулся чудом.

Я был на встрече с художниками в небольшом кафе, потом заехал на несколько минут в гости. В двенадцать ночи, я спустился по лестнице и уже собирался открыть дверь, выходящую во двор, как неожиданно потерял сознание.

Произошло следующее: я никуда не улетел, не переместился в какие-то иные миры, я видел себя стоящим на том же самом месте, где упал. Я смотрел в полыхающее пространство, я видел клубы дыма, какие-то бестелесные существа в глубине. Запах очень неприятный, смрадом и ужасом несло от этой пещеры. Я понял, что сейчас меня втянут – всеми силами я стал упираться. И очень медленно огромная дверь, стальная, ржавая, стала двигаться сверху вниз, медленно опускаясь. И когда она с шумом и скрежетом захлопнулась, я очнулся.

И обнаружил себя лежащим на мраморном полу, лицом вниз, рядом чернела лужа крови, она вытекала из моего разбитого носа, сердце сжималось невыносимой болью. Я понял в тот же миг, что это инфаркт. Я поднялся и взглянул на себя зеркало, которое было вмонтировано в стену прихожей. На меня смотрело чужое лицо, на носу виднелась просто дырка. Я вынул белый платок и подумал, что мне нужно как-то добраться до машины, которая была всего в тридцати метрах, в ее боковом кармашке была маленькая фляжка с коньяком. Я знал, что коньяк в данной ситуации может меня спасти. Мне нужно только дойти до машины, внушал я себе. Я выпью коньяку и позвоню домой. Вызову скорую помощь. Надо доехать. К счастью, я жил недалеко, на южной окраине города, а беда случилась в самом центре, около Триумфальной арки. Я нашел в себе силы, доковылял до BMW, открыл дверцу – два глотка – выпил грамм 70 коньяку, позвонил жене и сказал: “Срочно вызывай скорую.” Не знаю, как я нашел силы, но я доехал в состоянии инфаркта, поскольку, как выяснилось позже, одна из артерий порвалась и заливала сердце. Нужно безумно хотеть жить, чтобы таким образом владеть собой.

И вот этот человек, на которого я сейчас смотрю со стороны, все-таки добрался до дома, поставил в бокс машину, вызвал лифт, доехал до квартиры и там увидел бригаду, двух врачей скорой помощи, двух парижан – черного и белого. Белый посмотрел и сказал: “Какой у него инфаркт! Он алкоголик, от него пахнет”. Африканец молча сделал кардиограмму, где был виден обширный инфаркт, сделал успокоительный укол и через полчаса отвез в госпиталь Неккер, хирургическая кафедра которого славилась своими экспериментальными операциями на сердце. Тогда вошла в моду установка на сердечной артерии титановых стентов, похожих на пружинки.

Помнится, в три утра, я уже ждал операции. Я помню эту палату, помню молодого хирурга, который вошел улыбаясь и сказал: “Все будет в порядке”. К сожалению, никогда больше его не видел – он не работал в этом госпитале, а изредка замещал хирурга отделения. Он был южанин, сейчас, спустя много лет, вспоминаю, что жизнь мне спасли эмигранты, как и я: африканец на скорой кардиологической помощи и “пье нуар”-внештатник.

Операцию делали под наркозом, меня разбудили в 11 утра, на обход пришел знаменитый хирург, Лефевр, и сказал, что нужно проверить, хорошо ли сделали операцию, правильно ли. Как я ни отнекивался, меня снова увезли в операционную, ввели в артерию того же самого робота с миниатюрным экранчиком, который должен был дойти до артерии и показать поврежденный участок. Не знаю, поставили ли мне дополнительную пружинку, во всяком случае, работу слегка подпортили, потому что сердце начало слегка болеть. Уже через час. Говорят, что стент невозможно чувствовать, но я его часто ощущаю и представляю.

Лефевр реабилитировал себя спустя полгода, потому что в декабре я находился в подобном состоянии, только медленно умирал. Я пришел к нему на прием, и он уговорил меня остаться в госпитале на операцию и в тот же день поставил второй стент. В этом месте артерия сузилась до диаметра нитки.

Вторую историю я вспоминаю как контраст, как черный квадрат, как ужас попадания в мир босховских персонажей, предверие Страшного Суда. Но то был не страх перед каким-то судом, ведь я пережил в детстве блокаду и никогда особенно не боялся смерти, я ее очень много видел.

Вероятно, этот страх не зависит ни от природной храбрости, ни от мужества, ни даже от закалки, которую получают бойцы, прошедшие пекло войны. Это происходит на ином уровне, отличном, символы которого – шаги Командора, видение черного человека, последние слова Ивана Ильича не: “Прости, простите” - а вместо этого “пропустите, пропустите”.

С тех пор ощущение границы между явью этой и явью той, между этой сферой и параллельной, стало очень зыбким. И меня стали, в минуты покорности и ослабления силы духа, посещать мои старые друзья. Первым среди них, к моему удивлению, оказался Иосиф Бродский. Он пришел и сел на стул – в прекрасном костюме, очень юный, значительно моложе меня, и стал говорить со мной звучным голосом, полным жизни, уверенности в себе, удовлетворенности даже, – о том, что “Голубчик, надо жить”. Повторял это несколько раз. После него пришел Боря Вахтин. В молодости мы с ним очень дружили, потом поссорились крепко, потом помирились перед моим отъездом. Он был категорически против эмиграции. Не принимал ее ни как явление, ни как выход, хотя первый предсказал Бродскому, что тот получит Нобелевскую премию когда-нибудь. Третьим был Володя Максимов, он не любил говорить о смерти, по-моему, он ее ненавидел и презирал.

Он мне единственному и последнему сказал из больницы, когда я позвонил ему, что это конец, хуже, – сказал “Каюк! Ну что ж, Вадим, приходится прощаться”. Говорили, что он не знал, что у него рак позвоночника, что потом он впал в беспамятство, но теперь я понимаю, что он знал и смерть ненавидел.

Он пришел ко мне, и тоже сказал, точнее пробурчал недовольно “Ну что, надо бороться, надо жить”. Это произошло в Нормандии, я был один в доме, когда он появился. Я понял, что у каждого человека в этом мире, в этой матрице, никто не исчезает бесследно, но души приходят по их желанию, или по просьбе твоего ангела-хранителя.

Кстати, с ангелом-хранителем у меня тоже случилась странная история. После операции прошло года два, я решил, что мне нужно купить икону, которую я мог бы возить с собой в машине. Я поздно появился на аукционе, где продавали иконы, выбрал одну из последних. Икону с изображением ангела, когда я отдал чек и положил ее сумку, то обнаружил, что она посередине треснула. Я отвез ее в мастерскую, мастера были поражены – икона треснула, по сути развалилась, сверху донизу, трещина проходила через ангела. Я попросил, чтобы мне ее склеили . Мне советовали отдать ее назад – но я попросил отреставрировать – я смирился с тем, что мой ангел-хранитель принял на себя ужасный удар, который предназначался мне.

Раньше я всегда слышал своего ангела-хранителя. Сейчас почти не слышу.

Слышу голос, Ангел, Твой,

У меня сегодня свидание с тобой

Пел когда-то Хвост. Наш парижский бард.

Я стал искать людей, которые имели опыт общения с параллельным миром. Одним из них был Махаев Игорь Иванович. Этот знаменитый человек, основатель музея Дягилева, когда-то участвовал и в наших фестивалях. В настоящее время он возглавляет Культурный и благотворительный фонд “Дом Дягилева”. Я приехал к нему в гости, в его небольшую квартирку на окраине Москвы. В разговоре я удивился: “Как же Вы стали директором музея Дягилева в Перми, а сами живете в Москве?” Он мне ответил, что эта история несколько сказочного характера, и никто ему не верит. Я, конечно, тут же вцепился в него – расскажите, расскажите. Я-то из тех людей, что сразу верят.

И он мне рассказал, что лет 15 назад, он дремал – вдруг – в полудреме – поднял глаза, а в углу комнаты стоит Дягилев. Абсолютно живой, как на портретах изображают, и говорит спокойным голосом “Игорь, я знаю, что ты занят балетом, что у тебя много дел, но кроме тебя некому взяться за все это. Некому привести в порядок мой дом, некому поддержать мое имя. Я тебя прошу, не отказывайся”. После этого Дягилев исчез. Я проснулся и вспомнил, что меня просили приехать и привести в порядок музей Дягилева в Перми. Я тогда сослался на свои проекты, на то, что нужно подготовить мини-балет, что меня ждет ангажемент и поездка в Европу. Но вы не поверите, я на все махнул рукой, и с этого дня решил посвятить себя восстановлению памяти Дягилева. С тех пор я собираю все, что имеет к нему отношение. Вот моя квартира напоминает антикварную лавку, потому что недавно я проводил большую выставку его памяти в Москве.

Подобная история произошла с моим хорошим знакомым, живущим под Парижем, Валерием Винокуровым, который пишет и поет и свои стихи, и старинные русские романсы и блатные песни, которые он знает в таком количестве, как вряд ли кто другой.

Он рассказал мне удивительную историю, когда он был еще юношей, и не имел даже представления о сочинительстве. После армии он учился в техникуме физического воспитания, очень любил гитару и часто пел в кругу друзей. Естественно, он любил романсы и песни тех поэтов, которых знают хоть немного по всей России. В одно чудесное утро его посетил Есенин. Они вышли на прогулку. Есенин обнял его за плечи и говорит: “- А ты можешь писать стихи. – на что Валера отвечает – Ну что вы, я и представления об этом не имею”.

Тут Есенин возразил: “- Я тебя научу, это несложно. Вот, представим, ты берешь коробочку, туда пересыпаешь тысячу слов. Начинаешь их вытягивать. Вот смотри – вот одно слово, вот второе, вот третье. Главное, чтобы получилась мелодия из них. Это очень просто на самом деле. Они сами будут укладываться. Твое дело только вытягивать слова, откладывать ненужные слова в сторону, а нужные оставлять”.

Так они гуляли долго среди деревьев и беседовали. После этого Валера стал писать стихи, точнее, не писать, а записывать. Изредка ему снилось стихотворение. Если он не успевал записать его, оно исчезало, забывалось. А если успевал записать, то утром мог начинать его шлифовать. Он не кончал никаких литинститутов, не посещал литкружков или литобъединений, но всю жизнь, после этой встречи он верил в поэзию, верил в Есенина и верил в свою звезду. Звезду, которая привела его из Симбирска в Париж, сделала профессором по спорту в лицее, воспитателем юных чемпионов Франции, позволила встречаться с массой замечательных людей и дружить с настоящими музыкантами, парижскими шансонье, такими как Марк де Лучек, или Алеша Дмитриевич, или Алеша Хвостенко. Его песни уже появлялись на дисках у Марка де Лучека,

В заключение, у меня есть небольшой совет – не докучайте душам великих или известных людей, душам ваших близких или друзей – если надо, они сами придут. Не нужно вызывать их, не нужно крутить столы, дайте им спокойно существовать в их мире. Хочется сказать такую нелепость – дайте им спокойно жить. А они не будут мешать вам жить, а если надо, вам помогут.

Париж, 2007 г
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments