messie_anatol (messie_anatol) wrote,
messie_anatol
messie_anatol

Categories:

Встречи Михаила Агурского с московским андегрундом конца 50-х годов

Из мемуаров Михаила Агурского про клуб "Факел" и про поэтов Холина и Сапгира - http://krotov.info/library/01_a/gu/rsky_05.htm

"Меленковский эсперантист снабдил меня адресами своих московских друзей. Среди них был известный лингвист, член-корреспондент АН СССР Бокарев. Он обрадовался, как он подумал, новому прозелиту, и рассказал, что эсперанто для него, простого смоленского крестьянского парня, было путем в лингвистику. Другим эсперантистом был артист театра Ленинского Комсомола Николай Рытьков. Он сел в 1938 году молодым активистом Союза эсперантистов, но годы, проведенные в лагере, не разрушили его страсти. В середине 60-х годов Рытьков, находившийся с группой туристов за границей, попросил там политическое убежище и до своей смерти работал на русской службе Би-Би-Си.


Интерес к эсперанто не сделал меня его адептом, но имел далеко идущие последствия. В августе, когда я уже Ha4ajf работать, по Москве расклеили афиши, сообщавшие о новом молодежном клубе. Я поспешил в этот клуб - "Факел" - в Большой Харитоньевский переулок. Там собралось множество молодежи. Я поинтересовался кружком эсперанто, которого не оказалось, но меня сразу втянул вихрь новых знакомств. Председателем клуба был Володя Шляпников. Среди учредителей клуба - Ева Гилинская, Инна Рубенчик, Леля Александровская, Володя Манякин и другие. Все они были не старше двадцати пяти, а то и моложе.

Самой активной была литсекция. Туда стали ходить Леня Чертков, поэты Хромов и Красовицкий. Там же была тройка совсем молодых поэтов, только что кончивших школу: Саша, Сеня и Миша. Миша ходил в пальто, застегнутом на все пуговицы, и сверху повязывался шарфом, как дошкольник. Туда же зачастила журналистка Алла Гербер. Заглянул в лит- секцию известный в будущем киносценарист Ольшанский, робко предложив прочесть свой сценарий. Юные поэты снисходительно выпроводили его.

"Факел" был первым экспериментом такого рода в СССР. Политики в собственном смысле слова там не было. Молодежь приходила туда общаться. Обстановка клуба опьяняла.

Жив был пока Coco Не могло быть показа Выставки Пикассо.

Савелий Гринберг

Еще пользуясь пригласительными билетами, приходившими на имя Надежды Васильевны, я решил пойти на обсуждение выставки неизвестных мне скульпторов Сидура, Лем- порта и Силиса в Академию Художеств. Скульпторы мне понравились сразу. Выставили они мелкую керамику, не имея денег на большее, и были в ней живы и непосредственны, тем и отличаясь от тогдашней помпезной скульптуры. Вместе с ними выставлялся художник, зарабатывавший на жизнь Лени- нианой. Впервые в жизни я решился публично выступить во время обсуждения и весьма косноязычно стал защищать скульпторов, обругав автора Ленинианы на том основании, что "нельзя измельчать гиганта", что было тогда моим искренним мнением.

Скульпторы пригласили меня к себе.

Московский мир очень замкнутый и элитарный, и попасть не в свой круг исключительно трудно, иногда даже невозможно. Мое знакомство с Надеждой Васильевной, с Фальком, а теперь с этими скульпторами было в некоторой мере нарушением социальных обычаев.

Скульпторы работали в мастерской в подвале у Крымского моста. Тогда еще они были дружны, жизнерадостны и любили выпить. У них всегда толклось много народа. Однажды они дали мне прослушать магнитофонную запись стихов неизвестного мне Игоря Холина.

Я в милиции конной служу, За порядком в столице слежу. И приятно, и радостно мне Красоваться на сытом коне.

Холин работал тогда официантом, и не просто официантом, а председателем месткома ресторана одной из самых лучших московских гостиниц "Националь", обслуживающей иностранцев. Говорят, что однажды он дал себе зарок, - писать стихи. И стал писать. Это были грубые стихи, но не лишенные силы.

Ближайшим другом Холина был поэт Генрих Сапгир, гораздо более талантливый и целеустремленный. Сапгир жил в крошечной комнате недалеко от Белорусского вокзала с тогдашней его женой Римулей. Придя к нему в первый раз, я застал эффектную пару: высокого, стройного молодого человека, в обтягивающем свитере, и его жену, небольшого роста, круглолицую, и тоже в свитере, как было тогда модноtia Западе. Это были сын композитора Сергея Прокофьева Олег и его жена Соня. Кроме них был еще поэт Сендык. Все они читали стихи. Олег оказался к тому же учеником Фалька. Он брал у него уроки живописи.

В ноябре, находясь в Центральном Доме работников искусств, я случайно узнал, что там вот-вот состоится встреча министра культуры Михайлова со студентами творческих вузов. Бывший хулиган Карзубый, которого я уже упоминал, восторженно рассказывал, как он наслаждался, когда на заседании Межпарламентного Союза ему пытались устроить обструкцию, но главное, он обрушился на формалистов и абстракционистов. Подошел нежный и красивый юноша, с которым я познакомился у Фалька, Боря Алимов, студент Суриковского художественного института. Боря предложил тут же сходить к интереснейшему, по его словам, художнику. В четырехэтажном доме на Трубной улице жил Володя Слепян. Было ему лет двадцать с небольшим. Он оказался первым знакомым мне абстракционистом! Да, Москва оживала. Слепян был живой, подвижный, решительный и погруженный в искусство. У него мы застали студента Илью Кабакова, показывавшего иллюстрации к Шолом-Алейхему, свою дипломную работу. Теперь Кабаков - известный художник- неконформист, в то время как Боря Алимов стал большим начальником в МОСХе.

Слепян придумал писать свои картины пылесосом или же особого рода барабанным пистолетом, стрелявшим красками. Он попросил у меня технической помощи. Ничего из этого не вышло, так что Слепян ограничился пылесосом. Мы стали друзьями. Погибший в 1937 году отец его был начальником Смоленского губчека, а потом одним из командующих Белорусским военным округом. Его мать была знакома с моим отцом. Глядя на нее, я видел, что она несомненно еврейка, но оказалось, и отец Слепяна был не армянин, как я вначале думал, а еврей. Армяноподобная фамилия Слепян была еврейской. В Минске было много Слепянов, унаследовавших свое имя от реки Слепянка. Слепяны жили в доме бывшего Наркомвненггорга. Этажом выше жил бывший полпред Ро- зенберг, которого считали погибшим во время чисток. Но он не погиб, а, как только они начались, скрылся в провинции, спрятался подальше и выжил.

Слепян раньше учился в Ленинграде, на мехмате ЛГУ, ушел оттуда с третьего курса и предался искусству, зарабатывая уроками математики. Будучи человеком крайне предприимчивым, он умудрился устроить в 1956 году две или три однодневные выставки в Москве.

О, брат! Необоснован твой доклад! Ужель поверит в эту ложь учащаяся молодежь?

Леонид Мартынов

В первых числах ноября в МГУ состоялась читательская конференция по нашумевшей книге Дудинцева "Не хлебом единым". Туся, к тому времени поступившая на вечернее отделение филологического факультета МГУ, сообщила мне об этом, и мы пошли вместе. Обстановка была напряженная. Пришло несколько сотен человек. Увлеченный, я также попросил слова. Председательствующий спросил, кто я. Я соврал и не назвал настоящего места работы. Выступление мое было косноязычным, и я говорил о том, что ситуация, показанная Дудинцевым, не есть единичный случай. Единственно, что могло подкупить в моем выступлении, - пафос. Это было мое первое, почти уже политическое выступление. Мне аплодировали, а кто-то из зала похвалил меня.

Но меня обуял страх. Он преследовал меня последующие дни. В это время началось советское вторжение в Венгрию. В метро я разговорился со случайным пассажиром, молодым евреем. Он был сокрушен: "Все! Конец надеждам! Все пойдет обратно! Трагедия!" Я не соглашался, но тот с неумолимым пессимизмом отвергал мои доводы. Мы расстались, не познакомившись.

В троллейбусе на Садовом кольце я встретил величественного Фалька. Он ехал в гомеопатическую поликлинику. Фальк сказал, что советские войска вторглись в Венгрию."

Из мемуаров Михаила Агурского. В том числе про художника Василия Ситникова и "лионозовцев" :

"В начале 1957 года, когда я выходил с работы, меня остановил бородач диковатого вида без шапки, но с теплыми наушниками. Бородач был послан Борей Алимовым, с которым я договорился в тот день встретиться. Художник Вася Ситников, так звали бородача, был донской казак. Во время войны, по подозрению в симуляции сумасшествия, он был брошен в особую Казанскую психбольницу, где в жутких условиях просидел несколько лет. Вася не был сумасшедшим. Это был хитрый русский мужик, очень острого ума, талантливый, но разгильдяй. Жил он в одном из Сретенских переулков, в комнате, вряд ли большей трех метров! Там умещался лишь диван, и надо было протискиваться, чтобы пробраться к окну. На стене висел каркас байдарки, а на дверях был приколот кнопками вырезанный из газеты портрет Хрущева.

Работал Ситников в Суриковском институте, показывая во время лекций диапозитивы, за что приобрел кличку "Васька- фонарщик". Официально он считался душевнобольным и получал пенсию по инвалидности. Вася давно понял выгоду такого положения, в точности как герои Ильфа и Петрова, наслаждавшиеся свободой слова в сумасшедшем доме. Куролесил он только на людях, а наедине с близкими был рассудителен.

Я стою печальный у сараев И стихи печальные пою. Караул! Художник Замараев Не одобрил живопись мою!

Евгений Кропивницкий

Под Москвой на станции Лианозово в нищенском бараке жил друг Генриха Сапгира и Холина художник Оскар Рабин. И Оскар, и Генрих, и Холин, и художник Юра Васильев были учениками незаурядного человека Евгения Кро- пивницкого, учителя рисования в районном доме пионеров. Он оказал на них огромное влияние и снабдил таким зарядом психической энергии, что все они, хотя каждый по- своему, стали видными представителями московской неконформистской культуры. Но Кропивницкий на все смотрел "из гроба".

Учителем и другом старого Кропивницкого был поэт Филарет Чернов, бродяга, погибший в лагерях. Я встретил его антирелигиозные стихи в газетах 1922 - 1923 гг. Это, естественно, отразилось и на его учениках. Они могли, собравшись, распевать его песню, чуть не гимн:

Будешь ты лежать в могиле

В отвратительнейшей гнили.

Значит, все похерь!

Оскар женился на дочери Кропивницкого, Вале. К этому кругу принадлежал и сын Кропивницкого, Лев, также художник.

В Лианозово повадилось приезжать множество народу. Однажды я застал там Алика Гинзбурга, но тогда не познакомился с ним. Кстати, Алик тоже кончил мою школу, но на несколько лет позже.

Оскар был гол как сокол, почти нищий. Его только-только стали покупать частные коллекционеры. Барак его произво- дил угнетающее впечатление. Мебель, кроме стола и железной кровати, отсутствовала.

Искусство Оскара всегда было невеселое. Он пытался эстетизировать мир бараков.

Весной 1957 года мой приятель В. дал мне рукопись о народности искусства. В. уже имел два высших образования: физкультурное и истфак МГУ, и поступал на заочный искусствоведческий факультет МГУ, чтобы иметь третий диплом! Он обладал исключительно солидной внешностью, а такие русские люди не могут ходить в рядовых. Их сразу посылают на руководящую работу. После окончания истфака В. был для стажировки направлен в один из московских райкомов комсомола в качесте завотдела. Это было необходимым трамплином для его будущей карьеры.

Прочтя рукопись, я написал "эссе", восстав на самое понятие народности. Я пользовался аргументами, похожими на те, которыми пользовался Алексей Константинович Толстой:

Я ведь тоже народ,

Так за что ж для меня исключенье?

Вскоре поздно вечером ко мне без предупреждения пришел В. с незнакомым мне Леней Ренделем. Они вывели меня на улицу и устроили проработку моего "эссе", причем проработку марксистскую. Все было так внезапно, что я быстро сдался под энергичным напором, пока мы гуляли по сретенским переулкам. Рендель принялся расспрашивать меня про "Факел": "А что? Хорошие там ребята? Надежные? Можно прийти послушать?"

Ничего не подозревая, я договорился, что когда в конце августа вернусь из отпуска, отведу его в "Факел".

Как холст раскатанный, натянутый на колья, На Петербург натянута была Россия.

Савелий Гринберг

В июне праздновалось 250-летие Ленинграда с опозданием на несколько лет. Делегация "Факела" была приглашена ленинградским клубом, но за наши деньги. Собралось нас человек 15-20. Девицы постановили сложиться вместе, в общую кассу. Я впервые поехал в Ленинград. Все мои друзья там уже побывали.

Помимо актива "Факела" с нами поехали Генрих с Риму- лей, юный поэт Миша и разъезжавший по заграницам Крутиков.

Миша ехал зайцем, и, чтобы контролеры его не задержали, мы сдали все билеты в одни руки и, чтобы в момент проверки невозможно было сосчитать всех, нарочно разбредались по вагону. Хуже было ночью, когда все полки были заняты. Миша влез на ночь в багажное отделение нижней полки и, чтобы не задохнуться, подложил под сиденье книгу.

В Ленинграде мы поселились, почти бесплатно, в общежитии ЛГУ на Васильевском острове. Но неприятности начались сразу. В Петергофе я было предложил сходить в ресторан. Девицы не выразили по этому поводу никакого энтузиазма. После того, как мы все-таки забрели в какое-то дрянное кафе, одна из них сообщила:

- Мы можем позволить себе только кашу или картошку.

Денег почти нет!

- ?

- Ты разве не знаешь, что некоторым пришлось покупать билеты за общий счет?

Словом, мы были обречены на голод в праздничном городе. С утра приходилось пешком идти с Васильевского острова в общежитие у Биржи, где наши девицы, из большой милости, давали нам черного хлеба. С ним мы отправлялись к Бирже и, устроившись на скамейке, старались съесть хлеб незаметно от прохожих. У кого в Ленинграде были родственники, те зачастили к ним, а у меня не было никого.

На третий день взбунтовался Сапгир: "Я не хочу, чтобы моя Римуля умерла с голоду!"

Выручало то, что ленинградские коллеги приглашали нас в гости и угощали.

Я хранил на черный день маленькую сумму денег, которой должно было хватить, чтобы поесть в последний день. Накануне отъезда нашел захудалое кафе и заказал самый дешевый обед. Когда я собрался уходить, гардеробщик потребовал чаевые, как было принято в Ленинграде, но не в Москве. У меня не было ничего, но признаться в этом было стыдно, и, чтобы выйти из положения, я недовольно сказал: "Я бы сам дал, но раз требуете, не дам ничего!" - и гордо покинул кафе, сопровождаемый бранью.

Было время белых ночей. Погода была чудесная. Ленинград напомнил мне одну из сказок Синдбада Морехода. Синдбад рассказывает, как он попал в город, где раньше жили люди, но который затем был завоеван обезьянами.

Ленинград-1957 не был населен обезьянами. Но в нем не жили его исконные жители. Революция, террор и блокада истребили коренное население.

Много позже я испытал похожее ощущение в Вене. Бывшие столицы - печальное зрелище. С тех пор у меня закрепилось столичное и несправедливое презрение к Ленинграду, которое разделяло большинство москвичей моего круга. Было трудно поверить, что в Ленинграде могла сохраниться самостоятельная интеллектуальная жизнь. Я ошибался, но не я один.

Вернувшись из Ленинграда, я принял участие во встрече руководителей молодежных клубов в ЦК ВЛКСМ, которую проводила безликая секретарь ЦК Волынкина. На этой встрече я познакомился с руководителем Кишиневского клуба Юлиусом Эдлисом, впоследствии известным драматургом. В коридоре ЦК я наткнулся и на Булата Окуджаву, которого знал по встрече с "Магистралью".

Первый и последний раз выбрали меня в комиссию по выборам в местные советы, но даже эта, более чем скромная выборная должность, оказалась фикцией. Когда поздно вечером, перед подсчетом голосов, мы явились на избирательный участок, выяснилось, что у нас нет даже права взглянуть на избирательные бюллетени. Неизвестные, представившиеся как члены счетной комиссии, сообщили нам результаты голосования. Тайна была в том, что даже при грубом фарсе советских выборов, многие голосуют против, и чтобы подогнать к 99,98% - "ЗА", результаты выборов фальсифицируют. Десять лет спустя Вера была выбрана членом избирательной комиссии округа, где баллотировался Косыгин. За час до окончания выборов пришли неизвестные и стали уговаривать членов комиссии: "Чего вам торчать до утра? Подпишите бланки и идите отдыхать!"

Летом 1957 года затеяли "всенародную дискуссию" о народном хозяйстве. Состоялось собрание и у нас. Я сделал весьма разумное предложение, сказав, что ВНАИЗ по своей тематике вряд ли должен оставаться в Госкомитете радиовещания, ибо магнитная запись имеет общепромышленное значение. Я предложил переименовать ВНАИЗ в Институт магнитной записи. Директор помрачнел и с тех пор невзлюбил меня. Я еще не знал, что он ставленник именно этого Госкомитета и при изменении статуса, которое я предлагал, потерял бы свое место. Он скорее был готов отказаться от всей промышленной и военной электроники. Так он и поступил впоследствии.

- Товарищи!

- Геноссен!

- Камарадос!

- Хавейрим!

Мы друг другу руки жмем.

- Мир зайнен зер цуфриден/[8]

- Очень рады!

- Мы с нетерпением давненько ждем!

Изи Харик

Агония "Факела" совпала с Международным фестивалем молодежи в июле - августе 1957 года. Фестиваль этот стал необыкновенным событием. Две недели в Москве был настоящий карнавал. Бесчисленные толпы иностранцев, с которыми легко было поговорить. Везде проходили концерты, спектакли, мероприятия. Самое интересное было закрыто для общей публики, и туда требовались пропуска. Но лихие люди ухитрялись проникать всюду.

В день открытия фестиваля я вышел на Садовое кольцо в районе американского посольства. По Садовому кольцу двигались бесконечные вереницы машин с делегатами фестиваля. С нетерпением ожидал я израильскую делегацию. Израильтянам не дали открытых грузовиков, как всем остальным. Они ехали в автобусах. Я стал выкрикивать нечленораздельные приветствия на смеси разных языков, включая идиш.

Зловещее впечатление оставила египетская делегация. На переднем грузовике был водружен гигантский портрет Насера, и египтяне во весь голос вопили: "Насер! Насер! Насер!"

Главным моим желанием было попасть на концерты израильтян. Первый состоялся в Останкинском парке. Вряд ли ГБ предполагала, сколько туда придет евреев. А их - молодых, старых, больных - набралось тысяч десять! Я был очарован ансамблем и костюмами, изящными и, как мне казалось, библейскими. Но больше всего меня поразили сами израильтяне: свободные и красивые, лишенные той печати униженности, которая была на всех нас.

Выступил и арабский ансамбль из Назарета с еврейкой- конферансье, говорившей на плохом русском языке. Это были коммунисты. Но и арабы выглядели очень привлекательно. Еврейка-конферансье была замужем за одним из них. Я зашел на эстраду, где московские евреи окружили израильтян и жадно ловили каждое их слово. Одного израильтянина осаждал московский еврей:

- Их хоб а швестерке ин Тель-Авив!*

Я стал расспрашивать французского еврея, говорившего по-русски, каковы его политические убеждения. Посмотрев на меня подозрительно, он уклонился от ответа, а в толпе на меня зашикали:

- . А зачем вам это? А?

В одной из групп слышался поучающий голос:

- Там-таки все умеют работать, не то что здесь.

Один московский еврей знал иврит.

- Скажите, - спросил я араба через него, - какие отношения между евреями и арабами?

- Настоящей дружбы нет, - огорченно сказал араб, - арабов не берут в армию.

Коммунистка-конферансье дубовыми фразами оправдывала Насера к вящему изумлению присутствующих.

- Чего же вы там живете? - резонно спросили ее.

А рядом старая еврейка не могла наглядеться на хорошенькую сабру.

- Мейделе майне[9], - приговаривала она.

После Останкино ни один концерт израильской делегации больше не проходил открыто. Были приняты необходимые меры.

На второй день фестиваля я отправился в Останкино, в район гостиниц, где поселили гостей. Там бродило множество любопытных. Я заговорил на немецком с аргентинцем.

Неожиданно в его "немецком" языке я уловил слово "доси- геп[10].

Я тотчас спросил:

171. Sind Sie ein Jude?[11]

Мы тепло пожали друг другу руки. Подошел высокий еврей средних лет и стал расспрашивать у меня про жизнь советских евреев. Я сказал ему, что было плохо, а сейчас стало лучше.

172. А что означает для евреев снятие Кагановича?

Совершенно чистосердечно я сказал ему, что этого кровопийцу жалеть нечего.

Была еще и встреча председателей молодежных клубов, в которой я принимал участие ex officio[12]. Набрался там всякий международный сброд, а советские идиоты, попавшие туда, устроили овацию аргентинскому делегату, крича во всю глотку: "Передайте привет Лолите Торрес!"

Это была популярная тогда в СССР аргентинская киноактриса.

Через переводчика я поговорил с председателем общества борьбы с алкоголизмом из Того.

-. А что, это так опасно?

- Да! Если алкоголизм не прекратится, - взволновался житель Того, - через 15-20 лет все население Того вымрет!

- Что же они пьют?

-. Как что? Коньяк, ликер!

"Хм! - подумал я. - Нашим бы это".

Во время встречи советский чиновник из профсоюзов, испытующе посмотрев на меня, заметил, что сейчас среди советской молодежи много пены. Не имел ли он в виду и меня?

На фестиваль прибыл из Будапешта Йожка Шторк, мой товарищ по СТАНКИНу, с женой Аэлитой. К моему изумлению, которое я вынужден был скрывать, он стал расхваливать советское вторжение в Венгрию, признавшись, что в те дни он сидел взаперти, боясь за свою жизнь.

Вечером я зашел в гастроном на Сретенке. Спиной ко мне стоял оборванец, рубаха которого на спине была разодрана сверху донизу. Майки на нем не бьшо. Купив шар буженины, он алчно вцепился в него зубами прямо у прилавка. Это был Вася Ситников! "Три дня из дому не выходил. С голоду подыхаю", - пробурчал он и снова впился в буженину."
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments