messie_anatol (messie_anatol) wrote,
messie_anatol
messie_anatol

Categories:

Поэт Владимир Повзнер

Со страницы "вк" Григория Квантришвили - https://vk.com/id25342704?w=wall25342704_2234%2Fall

109 лет назад родился поэт Владимир Познер. Не просто тёзка, но и родной дядя известного телеведущего. Удивительный человек. Сначала поэт-вундеркинд. В 16 лет бывший за своего и у авангардистов "Серапионовых братьев", и в гумилёвском "Цехе Поэтов". Потом эмигрант-бунтарь, исторгавший едкие инвективы в адрес большевиков. Затем - ученик Ходасевича и один из первых парижских продолжателей традиции Анненского. Наконец, французский писатель, коммунист, антифашист и антикапиталист.

В подборке к периоду "бури и натиска", как нетрудно догадаться, относятся три первые стихотворения. Остальные - из единственной полноценной книги стихов 1925-28 гг. "Стихи на случай". Потом будут книги уже на французском, большевизантство и просоветская пропаганда.

Среди французских интеллектуалов коммунизм не был экзотикой, скорее, наоборот: Пикассо, Арагон, Элюар, Бретон... А вот собратья по эмиграции "смены вех" не простили.

То ли, предчувствуя мировую бойню, Познер предчувствовал и то, что хребет "коричневой гадине" будет ломать союз западных демократий с красными профессиональными костоломами. Хотя среди эмигрантов нашлись даже еврейские симпатизанты нацистам, вроде Лазаря Кельберина или Бориса Штейфона. То ли, меняя литературный язык, поддался общеевропейской моде.

Будем благодарны и за то, что он успел сделать в литературе русской. А в ней он был поэтом, обещавшим очень-очень много. Часть этих обещаний Познер реализовать всё-таки успел.

Нормального русскоязычного ресурса, посвященного Познеру, в сети не обнаружилось. Мало того, почти все стихи в моей подборке сети неизвестны. Так что даю ссылку на хороший французский сайт, посвященный Vladimir Pozner

А на фото Познер уже француз, постаревший, со стихами завязавший.

Повзнер


БАЛЛАДА О НОЧНОМ ОБЫСКЕ.

Всяк храбрится, но если прохожий
Спросит о ваших делах,
Всяк храбрится, но если матрос
Спросит, где Домкомбед, —
У кого не закружится голова,
Не потемнеет в глазах.
Кто не будет дома бумаги рвать,
Ожидая невиданных бед.

На кухне звонок, открывается дверь,
И, выступив из темноты,
Входит чекист и двое солдат
И секретарь Комитета бедноты.

— Вы гражданин Кольцов? — Да, я.
— Вот ордер из Че-ка.
И белый лист с печатью внизу
Протягивает рука.

— Где ваш письменный стол?
По коридору, вбок.
И каждый лист смотрит чекист
И откладывает в мешок.

— Сколько вас тут живет?
Вы один или не один?
Стоит Кольцов, и его жена,
И шестнадцатилетний сын.

Чекист целую ночь не спал,
Чекисту хочется спать,
Но революционная совесть не спит,
И он ищет опять и опять.

Нагорает свеча, коптя и треща,
У сына дрожит щека.
— Товарищ Кольцов, вы пойдете со мной,
Вот ордер из Че-ка.

Хлеба берет, берет табак,
Вытирает платком усы,
Вынимает из кармана золотые часы
И сыну дает часы.

Передал жене кошелек.
— Ну, пожалуй, пора.
Ах да, завтра паек,
Только надо пойти с утра.

— До завтра, сказали сын и отец,
— До завтра, сказала мать.
Все трое знали, что лгут,
И знали, что надо лгать.

— Сегодня же ночью будет допрос
И недолго ждать суда.
И привычной рукою чекист оборвал
Телефонные провода.

На лестницу вышел уже отец,
И комнаты вдруг пусты.
Ушел чекист, и двое солдат,
И секретарь Комитета бедноты.

Мать молчала, и только слеза
Скатывалась невзначай.
Сын завел отцовы часы
И допил отцовский чай.

БАЛЛАДА О ДЕЗЕРТИРЕ

Бои не страшны, переходы легки и винтовка тоже легка
Рядовому тринадцатого пехотного полка.

Но вчера война и сегодня война, и завтра тоже война,
А дома дети, а дома отец, а дома мать и жена.

И завтра война, и всегда война, никогда не наступит мир,
И из тринадцатого полка бежит домой дезертир.

Он бежит в лес, он по лесу бежит и уже наступила мгла,
И луна погасла, и солнце взошло, и снова луна взошла.

И филин кричит и вторит сова, и воет голодный волк,
И, не заметив пути, дезертир вернулся назад в полк.

Всегда гладко брит командир и на нем сияет мундир,
Собирается военно-полевой суд и пред ним стоит дезертир.

А закон чист, а закон прост, и один приговор — расстрел.
И осужденный дезертир не понял, а побледнел.

«Завтра на заре расстрел», и командир умолк.
Завтра снова идет в поход тринадцатый пехотный полк.

Завтра утром расстрел, и в избу ведет дезертира конвой.
Идет дезертир, будто сам не свой, с повисшею головой.

Ночь темна, а на страже солдат, а на страже свой брат-солдат,
И бежит дезертир, куда ноги бегут, куда глаза глядят.

Он бежит час, он бежит два, он бежит третий час
И солнце погасло, и месяц взошел, и месяц тоже погас.

И винтовкой кажется каждый сучок и солдатом каждый куст,
Но лес тих, небосвод чист, а горизонт пуст.

Над его головой развевайся и вей,
Погребальный саван сухих ветвей.

Ветер, играй сухою листвой
Над его разбитою головой.

Он лежит на сырой земле, не двигаясь и не дыша,
Он лежит на сырой земле и земля ему будет легка.
Отошла к Богу еще одна грешница-душа –
Рядового тринадцатого пехотного полка.

1922

В РОССИИ ВСЕ СПОКОЙНО

На востоке все здания
Под знаком серпа и молота: —
Иллюстрированное издание
Голода.
Красные строки улиц,
Крюком висельника — вопросительный знак,
В конце точки — пули,
А на обложке кабак.
А рисунки? Видано ль лучше?
Кто б нарисовать сумел
Кучи
Из живых и мертвых тел.
Пробитые виски,
Человечьего мяса сажени.
Что большевики?
Только бесплатное приложение
Говорят, будет какое-то чудо,
Кто-то прекратит гражданские войны; —
Я сам недавно оттуда, —
В России все спокойно.
Бушуют стихии,
В красном тумане восточноевропейская равнина,
Там продается душа народной России
Распивочно и на вынос.

1922

* * *

Я родился одновременно с рыжим
Встающим солнцем, в пять часов утра.
Свист паровоза несся над Парижем,
Крик петуха донесся со двора.

Земля по-прежнему вертелась. И, согреты
Лучами изумительного дня,
Вокруг рождались новые предметы,
Моложе и беспомощней меня.

Не вскрикнув ни от боли, ни от страха,
Когда заря в зрачки взглянула мне,
Как перевернутая черепаха,
Лежал я распростертый на спине

И, расстояния не признавая,
Тянулся к вырезу высокого окна,
Где улыбалась мне, как я, едва живая,
Едва рожденная голубизна.

* * *

Воздушные перебирая снасти,
По улице слепой матрос идет;
Дрожа от стужи, голода и страсти,
О черном сердце Африки поет.

И дети, благодарно замирая,
Засматриваются на круглую серьгу,
На голубой туман земного рая
На пальмами поросшем берегу.

Мерцают семафоры в волнах пара,
Взмывающего под вокзальный кров
В дорогу проверяют кочегары
Горящие сердца паровиков.

Валы ревут о Яве, о Клондайке,
Корабль обрушивается в морской провал.
Матросы, с палубой срастаются, и чайки
Вступают в океанские права.

А в Африке таможенник английский
Сверяет паспорта и сундуки,
Да инженеры распивают виски
И хинные глотают порошки.

На пристани туземцы носят грузы.
Автомобиль несется. Ремингтон
Стучит. Шуршат газеты. И Карузо
С Шаляпиным позорит граммофон.

И лишь за много тысяч километров
В столице северной матрос на всех углах
Поет об Африке, о парусах, о ветре
И плачет о потерянных глазах.

* * *

Ты очень выросла за этот год,
Ни папирос, ни сладостей не просишь.
Свой мерно набухающий живот
Ты с важной осторожностью проносишь.

И жадно я стараюсь распознать
Утробный, нечленораздельный ропот.
Мне остается только ревновать
Нечеловечий твой, чудесный опыт.

А ты, отяжелев и возлюбя
Часов неторопливое теченье,
Склонивши голову, внутри себя
Второго сердца слушаешь биенье.

Из цикла «ОПАСНЫЙ ГОРОД»

III
У церкви, не успевши на прощанье
Единственную дочь поцеловать,
Спешит нетерпеливо на свиданье
К любовнику взволнованная мать.

В пространство улыбается лукаво,
Заране начиная разговор,
И гладит воздух пальцами, а справа
Последние гудки дает мотор.

Расправив лакированные крылья,
Несется ангел смерти, и в глаза
Уже метнулась тень автомобиля,
И напоследок воют тормоза

Подброшена, и к линии трамвая
Летит легчайшая, полуживая ;
Еще кричит и помнит, видит : даль
И сереньких небес пустую вечность.

И тело рушится всей тяжестью на сталь,
Проскальзывающую в бесконечность.

IV
В — домашними сырыми сквозняками
Предупредительно распахнутую — дверь
Вошел мой кот, и узкими зрачками
Мне в душу заглянул неверный зверь.

И я последовал за пятипалым
По лестницам, где дышит темнота,
Где призрак одинокого лифта
Скользит в пролетах с гостем запоздалым.

Часы три раза били вдалеке.
Вдоль голых стен мы долго пробирались
И очутились вдруг в том тупике,
Где мы с тобой когда-то целовались.

Но там, где плакала и улыбалась ты,
По прихоти полночных разговоров,
Теперь бродили дикие коты
Из щели в щель, в кустах и вдоль заборов.

Как будто тени статуй и ветвей
На месте нашей еженощной встречи,
Котами обернувшись, с фонарей
Всей тяжестью мне падали на плечи.

И бегство в ночь. И улицы пустые.
И шелест легких лап из-за угла.
Я слепо спотыкался о большие,
Едва похрустывавшие тела.

Но были, кажется, полны мои черты
Такой пророческой тревоги,
Что черные шарахались коты,
Чтоб я им не перебежал дороги.

* * *

Работа валится из рук,
Вблизи похрапывает мерно
Благочестивый, благоверный,
Благонамеренный супруг.

Она глядит на стол, на шкап,
Краснеет, морщится, не дышит,
И слушает, — не мужнин храп,
Не бой часов, — и что-то слышит.

Вот тканый вынула платок,
И неуверенным движеньем
С неповторимым изумленьем
Ласкает выцветший цветок.

И, в разрешенье всех загадок,
Тихонечко, боясь будить
Заснувшего, а, может быть,
Нарушить мировой порядок,

Не доверяя зеркалам,
Свое разглядывает тело,
Как будто двадцать лет была
Слепой и только что прозрела.

ЭЛЕГИЯ

Е. М.
В необитаемой и девственной стране,
Наверно, неподобной прочим странам,
Остались мы с тобой наедине
С тенями нашими и океаном.

Ты собирала водоросли в пене,
Я раковины складывал в карман ;
Когда-же откатился океан
И, удлиняясь, убежали тени,

Вернулись мы к реке. Гребец седой,
Скрипя уключинами, к берегу причалил.
Летали чайки низко над водой,
И волны лодку нехотя качали.

Мы плыли очень долго. Я по праву
Вручил две раковины старику,
Благодаря его за переправу.
И мы ушли по мокрому песку,

То погружаясь в облачко тумана,
То паутины разрывая нить,
И плача с непривычки. Слишком рано
Мы Лету пожелали переплыть.

С тех пор тенями бродим мы на пляже,
Читаем письма мы в чужих домах
Через плечо хозяина, и даже
Не отражаемся в случайных зеркалах.

СМЕРТЬ

Старуха смотрит, ноги в плед укутав,
Как в простыню старик вцепился, черный рот
Разинув, словно смерть через минуту
Его от простыни не отдерет.

Изменой никогда не озаботив
Теченье дней, все мысли и дела
Они делили, как — одно напротив
Другого — вделанные зеркала.

О чем он думает теперь? О смерти?
О Боге он не думал никогда.
О том, что в ванной капает вода?
Об этом ненадписанном конверте?

Воспоминания встают, как острова,—
Все то, что единило их обоих:
Знакомый бой часов, любимые слова,
Знакомое пятно на выцветших обоях.

Зачем же было в сумерки, зимой,
Опаздывать нарочно на свиданья,
Чтоб после часового ожиданья,
Понурив голову, он шел домой;

И стоило ли в темной зале мешкать
И в зеркало смотреться, где возник
И розовеет радостный двойник,
Усмешкой отвечая на усмешку;

Чтоб через сорок лет над стариком
Беззубым, лысым, жилистым и черным,
Которого неглубоко под дерном
Ждут красный червь и деревянный дом

Старуха в нетерпеньи и тревоге
Следила, сгорбившись, сквозь мутные очки,
Как рот оскалился, как посинели ноги,
Как останавливаются зрачки.

Она еще земным огнем горит,
Еще об этой жизни умоляет,
А он уже с Природой говорит,
И женским голосом Природа отвечает.

* * *

Как страшно, и темно, и стремительно
На сердце наваливается мрак.
Тает шум, земной и томительный,
Солнце меркнет, и воздух иссяк.

Уже кругом означаются трещины,
И безудержно растет пустота.
Дождался ее, долгожданной, обещанной:
Умиротворяюща и проста.

Узнаю предсказанное томление,
Разливается по венам свинец.
Сердцебиение, головокружение,
Земли верчение, всему конец.

* * *

Из-за морского горизонта, в просинь
Земных небес, над желтизной песков,
Над жнитвами, над хвойной бурей сосен,
Над шелестом платанов и дубов,

Над реками, что врезывались в кручи
Осколками прозрачного стекла,
Меж теней туч, пернатой звонкой тучей,
Рекою черной стая птиц текла.

Ночь стерегла их. Ветры завевали
Комочки пуха на кружных путях,
Другие нотами навеки застывали
На телеграфных проводах.

Но движима крылатым вдохновеньем,
Летела стая в голубой пыли ;
Она летела солнечным затменьем,
Она летела спутником земли.

Уже на площадях народ толпится,
Уже в людских сердцах теснится страх.
На непокрытых головах, и на плечах,
И на ладонях птицы, птицы, птицы
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments