messie_anatol (messie_anatol) wrote,
messie_anatol
messie_anatol

Categories:

Интересные воспоминания дочери Федора Каманина

http://www.agranovsky.ru/history/roots/mama.htm

На полуслове обрывается начало этого романа. А как отец оказался в плену у немцев, это уже из его устного рассказа:

«Попался я под Бытошью в облаву с другими мужиками, местными. Нас не шлепнули, а использовали вот как: проверяя, не заминирована ли дорога, нас ставили в плотный ряд-шеренгу и гнали по дороге. На моих глазах одна шеренга подорвалась. Ночью, с одним мужиком, мы бежали лесом, и я скрывался некоторое время у своей сестры в поселке Старь. Поймали меня еще раз, когда я пытался пробраться в Дятьково к семье. Согнали нас за колючую проволоку, прямо в поле. Лежали мы вповалку на земле и ждали своей участи. Не кормили и воды не давали. Я к тому времени был истощен и даже, будь возможность, бежать не смог бы. Охраняли нас два пожилых немца-солдата и один полицай из наших, дятьковских. Выползти ночью под проволокой я бы выполз, а бежать уже не смог бы...»


А дальше было вот как. Мы живем в доме, половину которого еще недавно занимал штаб дятьковского партизанского отряда. О судьбе отца ничего не знаем. А наша жизнь висела на волоске — донесет кто-нибудь, что отец работал в партизанской газете, и лежать нам в яме за школой, где работала мама и учились мы с братом до войны. Почему-то именно там выкопана была эта яма и туда сводили и расстреливали немцы и полицаи виноватых и подозреваемых. Мама собралась отвезти нас к отцовской родне и тем спасти нас, но не успела. Ночью постучал в окно полицай, тот бывший милиционер, сын которого был маминым учеником. «Вера Михайловна, вы в списке на расстрел, я записал вас с детьми на угон в Германию. Будьте в четыре утра у школы, там сборный пункт. Я выкликну вашу фамилию по-другому — Хамахина, слушайте внимательно. Может, и пройдет этот номер».

Я с ужасом слушала этот монолог, проснувшись от стука в окно. Мама металась, собирала узелки с самым необходимым. Сентябрь месяц, в четыре еще темно, и побрели мы в неизвестность. Погрузили нас вповалку в грузовики и довезли до железнодорожной станции. Перегрузили в товарные вагоны, двери не закрыли, сказали, что отправка вечером. Погрузкой, пересчетом по списку занимались в основном полицаи, немцы только наблюдали. Тут одна женщина дятьковская (она работала на хрустальном заводе гравировщицей хрусталя, о ней отец писал очерк для газеты) говорит маме: «Вера Михайловна, тут недалеко за станцией согнали мужчин наших дятьковских, пойдемте, вдруг что о наших мужьях узнаем». Мама колебалась — как детей оставить, вдруг товарняк раньше отправят? И все же пошла, взяв буханку хлеба, которую той ночью наш спаситель полицай через окно ей передал. Когда нас везли в грузовиках, мы с братом просили маму отломить нам хоть по маленькому кусочку, но мама устояла. Может, чувствовала, что в этой буханке жизнь нашего отца.

И вот там, за станцией, обходя колючую проволоку, за которой сидели, лежали худые, оборванные люди, мама услышала шепот: «Вера...» Мама потом расскажет, что, не окликни он ее, не нашла бы она в этой массе тел папу. Кинулась она к будке с охраной. На счастье, у двери стоял не немец, а полицай и разрешил забрать отца за буханку хлеба со словами: «Бери, тетя, он все равно не жилец. Они у нас тут как мухи дохнут».

Когда-то сильного, высокого, статного, широкоплечего, мама дотащила отца до станции на закорках. Маленького роста, ослабевшая от недоедания, она выдюжила... «Несу и думаю: только бы сердце выдержало», — рассказывала она потом. А сердце у нее было слабое еще с юности. Душа была сильная...

И тронулись мы вечером в неведомое. Отец все время спал, мать подходила к нему время от времени — дышит ли? По дороге умерло несколько человек, тела их выбрасывали конвоиры на остановках в поле. Когда проезжали лесную часть дороги, остановок вообще не делали, боялись налета партизан. Особенно когда проезжали Белоруссию. Так сутками на нарах вперемешку лежали живые и мертвые. Раз в сутки нам давали воды, набрать ее было не во что, мама подставляла конвоиру наши пикейные панамки, вода держалась в них, не сразу просачивалась, да и не успевала, выпивали ее тут же. Сначала мама поила отца, сколько оставалось — допивала сама. А мы с братом честно, по очереди, по глотку, выпивали эту мутную, пахнувшую тиной воду. Один раз в нашей панамке оказался головастик. Видно, воду конвоиры набирали в канистры по дороге в речках, недалеко от полотна. Еле живыми доехали мы до Польши. И тут было наше спасение — конвоиры, в основном пожилые немцы, уже не боясь партизан, ослабили контроль, двери разрешали оставлять приоткрытыми, и мы уже не задыхались в смраде и духоте. Выпускали оправляться на остановках в поле. А главное — к поезду приходили польские крестьяне и бросали нам хлеб, вареную картошку. Яйца, сало, молоко отбирали себе конвоиры.

Вот и конечный пункт — Франкфурт-на-Майне. Товарная станция. Нас выгружают и выстраивают в ряд вдоль длинной платформы. Напротив, группами, стоят сытые, хорошо одетые люди. Они будут выбирать себе нужного раба, заглядывая в рот, щупая мускулы. Дальше — как во сне. Нарядно одетая немка вытаскивает меня, что-то говорит, проверяет по списку, ведет за собой. Слышу только крик мамы: «Доченька, доченька!..» И я попадаю на свою первую работу в Германию — на кожевенную фабрику. Что с родителями, братом, я не знаю и спросить не умею. Мне четырнадцать лет, и что будет со мной, я не знаю...

Здесь остановлюсь. Если отец, профессиональный литератор, человек талантливый, не смог написать больше двух страниц, запнулся на полуслове, то обо мне и говорить нечего. Когда-то Толя, мой муж, подстегивал меня: начни, попробуй... А я, прочитав повесть Семина «Знак Ост», поняла: все, что можно рассказать о неметчине, — сказано. Апрель 1945 года. Я работаю на военном заводе. Война подходит к концу. Мастер цеха в ночную смену подходит к моему станку и, делая вид, что проверяет деталь, которую я вытачиваю, тихонько говорит мне: «Ваши бараки взорвут вместе с вами. Когда будет ночная бомбежка и мы пойдем в бомбоубежище (в бомбоубежище прятались только немцы, мы оставались в цеху), беги к воротам, садись на велосипед и постарайся добраться до родителей, может, спасешься...» Где в это время были родители, я знала, нам разрешали раз в три месяца писать друг другу. Я уговорила Ванду, польку из Варшавы, бежать вместе. К тому времени я уже ничего не боялась, хуже того, что было, — не будет. Бежали ночью, под утро добрались до деревни, где работали у бауэра поляки, и Ванда осталась с ними. Хозяева приняли нас угодливо, больше всего они боялись прихода Советской армии, надеялись, что раньше придут американцы. Накормили нас, дали помыться.

Меня мучили стертые в кровь ноги — никакой другой обуви, кроме деревяшек с жестким парусиновым верхом, я не носила. И тут мне помогли, обработали йодом, забинтовали, дали толстые носки и ботинки. И из одежды кое-что. Особенно суетился хозяин. Поляки сказали, что у него сын в СС. Накачал шины, что-то подвинтил и положил в багажник сверток с едой. Не думая о том, делается это из страха перед приходом русских или по доброте, я искренне поблагодарила хозяев.

Так через двое суток добралась я до своих. Здесь уже были американцы. Это бывший немецкий аэродром, при нем подсобное хозяйство, на котором и работали мои родители и брат. Во дворе возился с мотоциклом американский солдат, возле него стоял мой брат. Кинулся ко мне, обнялись мы, и он сказал, что мама очень болеет.

В маленькой комнатке лежала в жару мама. Отец сидел рядом и держал ее за руку. Увидев меня, он заплакал, прижал к себе крепко со словами: «Доченька, обними маму, простись с ней, она умирает...» Две недели назад мама наколола вилами ногу, началось заражение крови. С приходом американцев военный врач начал колоть маме пенициллин. Уже при мне он осмотрел ее и покачал головой, говоря: «Не добро, не добро...» Его мать была сербка, и кое-как мы понимали друг друга. Через десять дней он наконец сказал «добре», и мама стала поправляться.

В начале мая, после капитуляции немцев, нас, россиян, свезли в лагерь под Кёльном, где мы попали под защиту Красного Креста. Нас лечили, кормили. Обули и одели. Жили мы в казармах бывшей немецкой военной части. Нам выделили комнату с четырьмя двухъярусными кроватями, дали постельное белье, полотенца, мыло. Как мы радовались этим забытым за войну вещам!

В августе американская администрация стала составлять списки «перемещенных лиц», спрашивая каждого, куда он хочет быть отправлен. Отец, вполне понимая, что нас может ждать дома, не колеблясь, записал семью на возвращение домой, в СССР. И отправили нас в американских грузовиках в советскую зону. Попали мы в лагерь для репатриантов, где проходили так называемую фильтрацию. Вот моя справка о фильтрации: «СПРАВКА — дана Каманиной Галине Федоровне, 1928 г. рождения, урож. г. Москвы, о том, что она в августе 1942 года из Брянской области была насильно угнана в Германию, где находилась в городе Франкфурте-на-Майне и работала рабочей. Освобождена в марте 1945 года. Фильтрацию прошла в лагере № 240 города Кенигсберга 19 сентября 1945 года, после чего возвратилась на Родину. Другими сведениями, в т. ч. о совершении ею преступлений против Родины в указанный период, не располагаем. Основание: архивная справка УМБ РФ по Брянской области».

Вот с такими документами вернулись мы на родину. Что стало бы с отцом, запятнанным в 37-м, после плена, не знаю, многие судьбы после войны были сломаны. Отца хранила судьба, а вернее, мама. Его членский билет Союза писателей она с начала войны прятала на себе и в Дятькове при немцах, и в Германии. С этим билетом осенью сорок пятого и пришел отец за помощью в Союз писателей к Федору Гладкову, которого знал с молодости, когда они оба только начинали свой литературный путь. «Вот что, Федя, из Союза ты не исключен, все права за тобой сохранились. От органов никаких запросов о тебе мы не получали, от этого и танцевать будем. Сначала иди в милицию, я позвоню туда, начальника я знаю немного, получи... не паспорт, конечно, паспорта тебе не положено, а то, что они выдают сейчас таким, как ты, вместо паспорта. Потом иди в Литфонд — получи продуктовые карточки, а потом подумаем...» (Много лет спустя у нас в доме за шумным застольем, где и отец мой присутствовал, кто-то заговорил о бесталанности Гладкова. Отец мой сказал на это: «Талант у него был — душевный, а это немало...»)

В милиции получили мы спецудостоверения — волчьи билеты, без права прописки в Москве, с проживанием не ближе чем за сто километров от столицы. Расселились мы временно у друзей отца. Отец у Замойского, мама с братом у двоюродной маминой сестры, а я у вдовы бывшего ученика отца. Карточки отец получил, а выкупить их не на что. Пошел к Твардовскому. Вот как об этом написано у отца в «Литературных встречах»:

«Дверь открыл он сам и, хотя было в коридоре темновато, мигом меня разглядел и узнал.

— А-а, рад тебя видеть. Снимай пальто, проходи ко мне.

— Саша, — говорю я ему, — большое спасибо, но мне недосуг. Ты мог бы одолжить мне... рублей двести?

Тут как раз вошла Мария Илларионовна. И он поворачивается к ней:

— Маша, у нас найдется дома пятьсот рублей?

— Конечно, — с готовностью говорит она.

— Тащи их сюда!

— Саша, я тебе при первой же возможности верну.

— А я тебе при первой же возможности в ухо дам, — отвечает он мне. — Бери и молчи. А если обедняю — обращусь.

И вручил мне пачку кредиток, принесенных женой. В это время за дверью одной из комнат раздался кашель. Кашель особенный, я такой уже слышал...

— Батя... — тихо пояснил он. — Оттуда вернулся.

И все мне стало ясно».

После обошел отец всех своих друзей: Замойского, Кожевникова, Пришвина, Исаковского. Все они приняли участие, помогли деньгами. Петр Иванович Замойский, живя постоянно в Рузском районе, под Москвой, и будучи близко знакомым с районным начальством, порекомендовал отца и мать на учительство в деревне Вольнщино. Учителей после войны не хватало, и, несмотря на сомнительную анкету родителей, их приняли на работу..."
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments