messie_anatol (messie_anatol) wrote,
messie_anatol
messie_anatol

Categories:

Повесть Николая Тихонова "Вамбери"( начало)

Николай Тихонов
ВАМБЕРИ


ГЛАВА ПЕРВАЯ


ЭТО БЫЛ маленький, хромой еврейский мальчик. Звали его Герман Вамбери.
Семья его ютилась в глухом венгерском городке. Вокруг городка лежали
болота, а в доме Вамбери во все окна и двери стучала нищета. Чтобы не
умереть с голоду, нужно было работать всем - взрослым и малышам. Работу
давали окружавшие городок болота. В них водились длинные и тощие пиявки.
На этих маленьких чудовищ был большой спрос в те времена. Их ставили
больным, и они высасывали больную кровь. Их охотно покупали в аптеках. Они
требовались во множестве. Семья Вамбери продавала пиявок и кормилась этим.
Каждое утро Вамбери, его братья и сестры собирались у большого стола, на
котором копошились груды пиявок. Мальчик отбирал их по длине и толщине,
очищал от слизи и купал в свежей воде. Разобрав, выкупав и разложив пиявок
по холщовым мешкам, дети мыли руки и шли обедать. Мать подавала большой
горшок с горячим, рассыпчатым картофелем.

- А что будет еще, мама? - спрашивали дети.
- Съешьте это, а на второе будет еще картофель, - отвечала мать, - его
сегодня много.
Но не всегда она отвечала так. Иногда ни куска хлеба и ни одной
картофелины не было в доме.
Заглядывать в кухню было бесполезно. Плита не топилась. Тогда дети бежали
из дому на городской пустырь.
Там, на смятой траве среди косых кустов и мусорных куч толпился самый
вольный и рваный народ: цыгане с огромными пуговицами, скреплявшими их
лохмотья, нищие, безработные, ремесленники и просто бродяги.
Тряпичники продавали свои находки: бутылки, сломанные чашки, лампы,
гребенки. Фокусники из прогоревших цирков глотали горящую паклю и ходили
колесом.
Цыганки гадали на картах и плясали, звеня широкими поясами из медных колец.
У шарманщиков прыгали на ящиках зеленые попугаи и просили сахару. Дети
хохотали и дразнили их. На пустыре было тесно от людей. Босой Вамбери,
подпрыгивая со своим костылем, пробирался между ними и просил у этого
сброда чего-нибудь поесть. Ему давали со смехом или с издевкой. Ему кидали
куски хлеба, остатки колбасы, лепешки.
Раз к нему подошел худой старик-инвалид, седой и одноногий. Они сели на
жесткий желтый камень и разговаривали.
Малый и старый были оба в лохмотьях и оба калеки. Их глаза встретились.
- Ну, что? - сказал старик. - Эх, брат, что же ты будешь в жизни делать?
Смолоду на одной ноге скачешь. Кем же ты хочешь быть?
- Я часто хожу сюда, - отвечал мальчик, - здесь много людей, и все они
говорят по-разному. И многие говорят так, что я их не понимаю.
Я хочу
знать все языки, я хочу всех понимать, кто бы что ни говорил. Инвалид
отодвинулся от него с удивлением. - Хо, хо, клоп, - посмотрите на него: он
хочет знать все языки - это недурно. Старик закашлялся и встал, качая
головой.
Вечером Вамбери снова мыл пиявок, сжимая их двумя пальцами, и потом сажал
их в мешки.
Спали дети на полу в ряд. Под рваным одеялом они скатывались в комок и
прижимались друг к другу, чтобы согреться.
Почта каждой ночью кто-нибудь из них просыпался и кричал: - Пиявка! Пиявка!
Все шумели, искали свет - вспыхивал огонь и освещал ногу или руку, на
которой примостилась пиявка, удравшая из мешка. Беглянку, а то и
трех-четырех сразу ловили и водворяли на место.
...За городком поля стали серыми, гуси не шлепали по лужам, а гоготали у
ворот, деревья сделались больными и тонкими - пришла осень.
Вамбери отвели в школу, и он сидел вместе с другими мальчиками и заучивал
букву за буквой. На ночь мать клала под его подушку учебники.
- Это нужно, Герман, - говорила она, - чтобы знание само проходило через
подушку тебе в голову.
Вамбери учился с таким жаром и радостью, как будто у него было четыре
руки, чтобы писать, и две головы, чтобы запоминать.
Но бедность, стучавшая в окна, вошла теперь в дом. Снег лежал на крышах, а
в печи не было дров. Мальчик бежал в школу, засунув руки в карманы, грея
их горячим картофелем, занятым у соседей.
Сестра Вамбери поступила прислугой к старой чиновнице на другом конце
городка.
Мать отвела Вамбери к одной знакомой женщине. Это была портниха. Она
должна была выучить его шитью.
Вамбери сидел в неуютной комнате, засыпанной обрезками материй и
наполненной лязгом ножниц и шорохом разрываемых тканей.
Иголка колола ему руки, а нитка непослушно убегала. Хромая нога мешала
свободно двигаться, а руки не умели резать правильно.
Над ним издевались и били по рукам аршином. Он плакал по ночам и
вытаскивал из угла учебники. Но школа была далеко. В праздники он бежал к
матери и жаловался.
Но дома сидели братья, худые как зайцы, и дрожали от холода, и мать
говорила ему:
- Потерпи еще, милый, потерпи хоть до весны, а там увидим.
И весной Вамбери положил ножницы и иголку и сказал портнихе:
- Я больше не буду шить. Я еду учиться.
Рыжая портниха от изумления уронила наперсток и подушку с булавками, а
мальчик встал и ушел.
По длинным дорогам большие, сильные быки и лошади везут возы с сеном, с
дровами, с углем и с соломой.
Долго ехали Вамбери с матерью через низенькие, бедные деревушки, рощи и
леса, луга и речки, пока не приехали к шлагбауму города Ниека у подножья
лесистых, всклокоченных гор.
Темные своды школы, которая содержалась монахами-пиеристами, поглотили
Вамбери.
Перед тем как отвести Вамбери в их школу, его мать выдержала большой бой
со своими знакомыми.
- Он знает библию, - говорили они, - в библии есть все. Зачем учить тому,
чего в ней нет? Это только погубит мальчика. Пусть он лучше станет
сапожником - это богатое ремесло. Но она настояла на своем:
- Мне очень тяжело отдать его чужим людям, но мой сын имеет хорошую
голову. Для этой головы библии мало. Пусть он учится всему, что знают
люди. И Вамбери учился в монастырской школе. Первый год ученья прошел как
ветер по роще - неожиданно и быстро. Латынь звенела в ушах мальчика с утра
до вечера, мороз на улице щипал его за нос, но сытный обед был редким
гостем в его желудке, по ночам ему снилось, что он странствует по диким
странам и говорит на неведомых языках. Он просыпался в поту и вскакивал.
Спал он, где придется - у разных случайных благотворителей на мешках в
передней или где-нибудь за плитой в кухне.
Зато, когда он увидел в первые каникулы ивы своего родного городка, он
торжественно показал им, развернув так, чтобы видел весь пустырь, свой
похвальный лист, где было написано золотыми буквами его имя.
- Золотом, вы понимаете, совсем золотом, посмотрите, - хвасталась его
листом мать, показывая соседкам.
И все удивлялись. Такой маленький и такой умный... Ее материнское сердце
кипело от радости. А Вамбери говорил:
- Это еще немного, мама. Я должен знать всё, всё..
С первыми полосами сентябрьских дождей костыль Вамбери снова застучал по
коридорам монастырской школы.
Толстый новый преподаватель позвал его к себе и оглядел с головы до ног;
потом презрительно спросил: - Ты еврей, Вамбери?
- Да, - ответил мальчик, смотря ему в глаза. - Скажи мне, Мошеле, зачем
тебе учиться? Не лучше ли тебе стать резником и продавать мясо?
Вамбери звали не Мошеле, и он вспыхнул, но вспомнил сейчас же ножницы и
иглы портнихи, голодных братишек, старый согнувшийся их домишко, и мать с
заплаканными глазами, и ночи, отданные книгам.
- Учитель, - ответил он, - я нищ и мал. Я буду слушать вас, как отца. Но я
не хочу быть мясником! Монах усмехнулся и сказал: - Хорошо, я верю, иди в
класс.
Этот год упал на мальчика как черное облако. Знакомые его, у которых он
получал обед и ночлег, разъехались из города. Карман Вамбери не знал, что
такое деньги. Мальчишки на улице хватали его за костыль, подставляли
подножки, бросали камнями в спину, кричали: - Урод, трус, калека! Он шел и
дрожал от ярости.
Горбун-шапочник дал ему угол в своем чулане. Но есть было нечего. Тогда он
попросил в школе работы. Ему сказали:
- Приходи по утрам до уроков чистить учителям сапоги и платье.
Едва зимнее солнце начинало трогать окна, Вамбери уже сидел с сапогом в
руке у печки в большом школьном коридоре и одним глазом следил за щеткой,
бегавшей по сапогу, а другим глядел в книгу.
Печка сделалась его другом. Она грела и успокаивала его. А потом в нее
всегда можно было бросить полдюжины картофелин, случайно сохраненных от
вчерашнего дня.
Кроме печки, его верными товарищами были книги. Зачитываясь, он забывал
голод.
Однажды весной школьники дурачились и играли во дворе. Листья яблонь
летели им навстречу. Воробьи прыгали по забору.
Веселье кружило мальчикам руки и ноги, - А ну, Вамбери, - подзадоривал
один из них, - побежим, ну, побежим, кто скорее.
- Куда ему, - кричали другие, - он на трех ногах, он вас всех сразу
обгонит.
Вамбери побледнел от гнева и вскочил. И он бежал вместе со всеми. Но они
далеко обогнали его и, столпившись на другом конце двора, показывали ему
языка и строили носы.
Он стоял одиноко, запыхавшись от усилий. Мальчики смеялись.
Тогда он отвернулся и пошел прочь от школы и от своих мучителей. В этом
городе было одно место, куда он ходил плакать, когда ему было тяжело. Это
была могила его отца. Туда он пришел и теперь.
На могиле он сел и оглядел себя. Рваная куртка одевала его плечи, костыль
протер ее, и подмышкой зияла дыра. Из одного сапога торчали пальцы.
Морщины выросли на маленьком лбу после этого осмотра.
-А, проклятый, - сказал он, хмурясь, дергая костыль из-под руки, - ты
долго еще будешь делать меня посмешищем? Кто сильней - я или ты, сейчас
увидим. Отец, отец, будь свидетелем!
И Вамбери ударил изо всех сил костылем по дереву, росшему на могиле.
Костыль с треском переломился и упал.
Опираясь на палку, ступая с болью, Вамбери пришел домой и собрал свои
книги. Собрав, он завернул их в одеяло. Больше вещей у него не было. -
Куда ты? - спросил шапочник. - Я ухожу, - сказал он, - здесь мне больше
нечему учиться. Я пойду дальше.

Старый и мрачный город Пресбург впустил Вамбери в свои холодные, как
пещеры, улицы.
Он долго ходил от дома к дому, и ему казалось, что дома отворачиваются от
него, а лавки играют в прятки, - так неожиданно выскакивали перед ним
окна, в которых лежали колбасы, окорока, сладкие пироги и конфеты.
Люди бежали вокруг, но никто не хотел взглянуть на него. Никому не было
дела до хромого мальчика. Он был чужим в этом большом и мрачном городе.
Вамбери остановился на одном углу. Над ним качалась вывеска: обеды. Он
вошел. Человек с синим шрамом на подбородке спросил, что ему нужно. - Я
хочу есть, - сказал Вамбери. - Здесь едят только те, кто может заплатить
за съеденное, - ответил ему хозяин, - а кто ты такой? - Я приехал учиться,
но могу и учить... - Ну, ну, - сказал хозяин, - у меня есть оболтус сын,
которого следовало бы подучить.
- Что же, - сказал Вамбери, - я готов. Я могу показать свое свидетельство.
И он показал его.
И Вамбери получил ученика и одну половину складной кровати у господина
Леви - так звали хозяина столовой.
Еду он должен был добывать сам. Он садился с книгой в углу столовой и
наблюдал за обедавшими. Это были бедные и тихие люди, такие же, как и он.
Они платили медными монетами за жидкие супы и жесткое мясо. Вамбери
подбирал остатки от кушаний. Иногда ему протягивали и целый кусок. Потом
он опять уходил в угол и раскрывал французскую грамматику. Он уже знал
языки - латинский, немецкий, венгерский, еврейский.
Теперь его страстью был французский язык. Он заговаривал по-французски со
всеми толкаясь по улицам - с крестьянином, идущим в погребок, с кухаркой,
продающей молоко, с немцем, часовым мастером, с собаками, сидевшими у
дверей.
У него было дикое произношение и честное упорство.
Его ученик блистал совершенным невежеством. В тусклый вечер, когда Леви,
подсчитав кассу, пришел в комнату к Вамбери, мальчик раздевался, чтобы
лечь спать.
- Погоди, - сказал Леви, - мой сын сказал, что у тебя появилась сыпь. Что
это такое?
- Это, вероятно, лихорадка, - отвечал Вамбери, - не больше.
- Ну, ну, - сказал Леви, - повернись-ка к свету. Эге, а тебе придется,
паренек, убраться отсюда. Таких мне не надо! Ты еще перезаразишь весь дом.
Вамбери встал, чувствуя, что удушье схватывает его за горло.
- Ничего, мы сейчас сосчитаемся. За три обеда, что ты мне должен, можешь
не платить. Я оставлю у себя твою подушку и одеяло. А теперь иди - я тебя
не держу.
Вамбери исходил все бульвары и переулки: он был отверженным и не мог
постучать ни в одну дверь, он не мог показаться ни одному человеку.
Мрачный, чужой город окружал его. Тогда он сел на скамью в глухом углу
улицы. Но и тут раздались шаги ночного сторожа. Мальчик залез под скамейку
в кусты, лег на землю и свернулся клубком. - Ничего, - говорил он себе, -
крепись, Вамбери! И он на память читал про себя стихи по-латыни и
по-французски, пока не уснул.
Наутро он пришел в монастырскую больницу и постучал в железную дверь. Его
впустили и уложили на жесткую, скрипучую кровать.
Книг он не отдал. Он положил их под изголовье и только тогда успокоился.
Желтая дверь выпустила его обратно только через две недели. К нему на
улице подошел тонкий, как гвоздь, старик с кусками белой щетины на скулах.
Он видел, что Вамбери объясняется с водосточной трубой по-французски, и
спросил:
- Ты хочешь работать, мальчик? Очевидно, он принял его за помешанного. -
Еще бы!
Вамбери даже припрыгнул на одной ноге. - Идем со мной в таком случае. И
старик, который занимался ростовщичеством, привел его в свою квартиру. То
была холодная, низкая комната с большим сундуком и двумя черными шкафами,
К ней сбоку примыкала прихожая, где лежали остатки ковра и пустые бутылки.
Это было все. - Что ты знаешь? - испытующе спросил старик. - Я знаю пять
языков. - Это меня не касается. А сколько тебе лет? - Четырнадцать, -
отвечал Вамбери. - А ну, скажи что-нибудь по-немецки. Вамбери сказал. - А
ну, скажи что-нибудь по-латыни. Вамбери сказал. - Ты не совсем дурак, как
кажется, - сказал старик, - ну, так слушай: я стар, и мне трудно готовить
себе обед и подметать комнату, а потом меня могут ограбить, так как я не
держу собаки. Если ты будешь смотреть за мной и охранять квартиру, этот
ковер к твоим услугам, - и он жестом султана, дарящего гостю провинцию,
указал Вамбери на остатки ковра в углу прихожей, - ну, и кое-какой кусок
хлеба тебе обеспечен.
- Хорошо, - согласился Вамбери, - я буду служить вам за слугу и за собаку.
Но старик даже крошки не оставлял подчас после себя на тарелке, и Вамбери
мстил ему тем же. Он забывал заводить ему часы, чистить комнату и спал
ночью так, что его хозяина могли сто раз пронести разбойники туда и
обратно, и Вамбери не проснулся бы.
Шёл 1848 год. Стены тихого Пресбурга затряслись от грохота пушек. Венгрия
восстала против угнетателей-австрийцев. Огонь войны перекидывался с кровли
крестьянской хаты на крыши замков и стены крепостей. Вена свергла
императора. Студенты и рабочие укрепляли город. Битвы перекатывались по
краю. Венгерские революционеры собирали отряды.
На помощь разбитым австрийцам русский царь прислал войска. Пики казаков и
серые шинели гвардии встали бок о бок с кровавыми плащами имперцев.
Борьба стала неравной. Начались казни. Трупы висели на площадях, и грохот
барабанов заглушал вопли разоренных семейств.
Вамбери ненавидел насилие. Он бегал по улицам и на всех языках ругал
австрийцев палачами. Тогда его стала ловить полиция.
Вамбери должен был бежать из Пресбурга. В поле у Дуная он встретил
несколько венгерских солдат, спасшихся от плена.
Они были запылены, и поражение читалось на их лицах. - Все кончено, -
говорили они, - будем ложиться и умирать. Пропадай наша свобода!
Тогда поднялся один старый пастух и прохрипел им шатающимся от старости
голосом:
- Стойте, дети! Всегда, когда с нами беда, приходят нам на помощь старые
мадьяры из Азии: ведь мы их братья - будьте спокойны, они и теперь нас не
забудут.
Это было откровением, которое поразило Вамбери. Его всегда тянуло на
Восток. Ему всегда снились пустыни и пальмы. Не там ли он найдет многое
множество языков и племен? Там он научится понимать всех, на каком бы
языке ни говорил человек. Там он найдет этих старых мадьяр из Азии. И он
ушел потрясенный.
Когда звезды встали над его головой, он сел у канавы при дороге и дал
слово, что больше не будет толкаться в учебные заведения. Судьба загнала
его в Будапешт. Тогда еще он назывался просто Пешт.
Самое грязное и самое шумное кафе в Пеште - кафе Орчи. Там собираются
приехавшие из провинции кулаки и фермеры. Там стояла особая скамейка. На
эту скамейку, как невольники, садились учителя, ждавшие, чтобы их наняли
куда-нибудь в отъезд.
Много раз сидел на этой скамейке Вамбери, много раз уходил он с нее и
возвращался снова. Тюки оскорблений перетаскали его молодые плечи, но
иногда он выручал и деньги.
Тогда была передышка. Он покупал себе потрепанные брюки и даже раза два
сходил в театр.
Ученье он не прекращал ни на минуту. Он учился языкам днем и ночью, в
поле, в сарае - везде, где можно было раскрыть книгу и положить бумагу. Он
заучивал по сто слов в день. Как самоучка он коверкал слова, приходилось
их переучивать снова, - он переучивал по два, по три раза.
Он читал Пушкина по-русски, Андерсена - по-датски, Данте - по-итальянски,
Хайяма - по-персидски, Сервантеса - по-испански.
При таком терпении ничто ему не было трудно. Слова чужих стран входили в
его голову как бы играя. Он забавлялся их пестротой и музыкой. Он видел
их, как видят картины или статуи. Они прыгали перед ним, и каждое означало
что-нибудь новое, еще неизвестное ему.
Если ему удавалось ненадолго получить себе комнату, он увешивал ее
плакатами, на которых писал кратко по-турецки или по-персидски, чтобы
никто не мог прочесть: "Работай, всегда работай, будь настойчив - стыдись!"
Он сам задавал себе уроки и, если не приготавливал их к сроку, оставлял
себя без обеда.
Но жить становилось все труднее. Люди вокруг него жили в тяжелой,
безвыходной нищете. Он решил ехать на Восток.
Деньги не любили его. Ему удалось в Вене достать угол на улице Трех
Барабанов, где он переходил с хлеба на воду и худел, как котенок.
Квартирная хозяйка благоволила к нему. Иногда она приходила и становилась
перед ним с заложенными за спину руками и тихими овечьими глазами смотрела
на него.
- Когда вы встанете на ноги, Вамбери? - спрашивала она.
- Я уже стою на них, - отвечал он, - и ничто не сможет меня сбить с них.
Он вспомнил сломанный свой костыль и улыбнулся. - А это что у вас? -
допытывалась она, заглядывая в тетрадь, испещренную заметками в клетках.
- Я отмечаю всякий день, дорогая фрау Шенфильд, все, что я должен сделать.
Если я не сделаю в течение месяца всего, что я должен сделать, я 1-го
числа объявляю себе выговор.
- Вы странный человек, Вамбери, - говорила хозяйка и уходила, недоумевая.
И снова шатался Вамбери всюду, собирая гроши на жизнь, и много людей, как
песок, пропустил он сквозь свои руки. Время шло.
Однажды весной он вошел к фрау Шенфильд. Она обрадовалась ему и хотела
угостить его кофе, но он отказался.
- Вы торопитесь, Вамбери? - спросила она. - Может быть, приехала ваша
матушка? - Она давно умерла, фрау Шенфильд. - Тогда вы, может быть,
спешите к своей невесте? - спросила она с улыбкой.
- Нет, - отвечал Вамбери, - я еду в Турцию, в Константинополь.


ГЛАВА ВТОРАЯ


Когда тоскует конь,
Он бьет копытом пол -
Он непонятно зол,
Но ты коня не тронь,
Но ты коня не бей,
А выведи на луг.
А ты возьми седло
И выбери страну,
Дай шпоры скакуну -
Увидишь, что болезнь,
Что всю болезнь его
Как ветром унесло.

ГРОМАДНЫМ, многоцветным лагерем раскинулся Константинополь. На холмах
подымались похожие на шатры мечети. Как копья, в небо торчали белые
минареты.
Ржание вьючных животных наполняло улицы. Их было так много, что казалось,
будто вся страна куда-то переселяется.
Рядом с толстыми, раззолоченными людьми жили голые грязноволосые нищие,
покрытые рубцами и ранами. У ног прохожих дымились жаровни.
Проходили красные, как раки, и синие, как павлины, солдаты. Дворцы султана
были отгорожены от всех золочеными решетками. По зеленой воде Босфора
бежали, обгоняя друг друга, остроносые лодки. Под их веслами в прозрачной
воде играли диковинные рыбы.
Стук копыт, крики торговцев, приветствия и брань оглушали новичка.
В маленькой прохладной кофейне сидели греки, турки, арабы и персы.
На возвышение поднялся худой, смуглый, хромой человек. Наступила тишина.
Не слышно было даже шороха передаваемых наргиле и чашек.
Человек читал нараспев с гортанными ударениями отрывки "Ашик-Гариба"
("Влюбленный иностранец"). Слушатели вскрикивали от удивления и
восхищения. - Кто это? - спрашивали они хозяина, - кто это? И тогда хозяин
кофейни говорил с улыбкой: - Это один венгерец, он только что приехал в
Стамбул и уже говорит по-нашему, как эфенди. Это не человек, а чудо.
Вамбери кончил стихи. Ему поднесли кебаба и пастирмы (жареного и копченого
мяса).
Вамбери съел и ушел в соседнюю кофейню. Он жил, как хромая, смуглая птица,
перелетая из одной улицы в другую, с базара на базар, и, так же как птица,
зарабатывал себе на хлеб пением.
Потом он шел к венгерцу Песпеки, своему другу, в разрушенный домишко, на
пустырь. У них на двоих был один ободранный диван.
- Одна половина ваша, - предложил ему Песпеки,- другая моя. Это называется
цареградской роскошью.
- Но здесь очень холодно, - сказал Вамбери, - нет ли у вас какого-нибудь
старого тряпья?
Песпеки с грустной улыбкой вытащил из угла большое пыльное знамя.
- Накройтесь этим, это вас наверно согреет. Под этим знаменем мы дрались
за свободу Венгрии... Больше у меня ничего нет
Но знамя, согревавшее когда-то сердца, больше не грело. Оно уже стало
простым куском материи.
С первыми лучами солнца Вамбери вскакивал и шел в город. Здесь перед ним
лежал Восток, и он был нужен этому Востоку.
Слава об иностранце, говорящем по-турецки лучше турка, облетела город. С
ним искали знакомства. Вамбери зазывали к себе чиновники и паши, чтобы у
него учиться языкам Европы. Прошло четыре года.
Казалось, колесо судьбы круто повернулось. Из худого, скромного молодого
человека Вамбери превратился за это время в здорового, сытого турка. С ним
говорили писатели и министры.
Мидхат-паша, всесильный зять султана, рассуждал с ним о падении Ислама, о
происках французов и англичан, об истории Турции. За его знание турецкого
языка и турецкого быта он дал ему имя Решад-эфенди, что значит "верный".
- Почему вы не хотите поступить к нам на службу? - спрашивали его.
- Не для этого я боролся, чтобы после десяти лет голода и холода, обладая
знанием десяти языков, засесть в кабинет чиновником. Я не могу принять
службу султана - я состою на службе у человечества. С каждой новой главой
о Турции я вписываю главу в историю человечества. Я привык бегать, и от
сидения у меня затекают ноги. А потом я еще не видал Востока...
Турки качали головами и говорили, что он лукавей шайтана.
Однажды он шел по берегу Босфора через высокую зеленую рощу. Под деревьями
сидел старый турок и сжимал в одной руке трубку с опиумом, а в другой
держал чашку с кофе, размахивая ею по воздуху, чтобы охладить.
За деревьями прятались уличные мальчишки, следя за ним с хохотом.
Турок накурился опиума так, что ничего не понимал. Мальчишки подбирались к
нему, втыкали в чашку длинные соломинки и высасывали кофе.
Живой скелет смотрел в чашку, убеждался, что она пуста, и, думая, что он
выпил ее, кричал слуге: - Кафеджи, дольдур (подлей еще)! Ему подливали, а
мальчишки снова высасывали кофе через соломинку.
И Вамбери понял, что вся Турция такова. Опьяненная смутными ядами
прошлого, она спит и не видит, кто за нее пьет ее кофе.
Ему стало грустно. Он окинул мыслью весь Стамбул. Он видел десятки
богачей, у ног которых влачили жизнь тысячи бедняков. Нищета и рабство
были хозяевами Стамбула. Чашка кофе или трубка опия - и день прошел.
Кто-то сказал над его ухом арабскую пословицу: - Все несчастья в жизни от
желудка... Перед ним стоял лохматый человек в рубчатой чалме. Четки целыми
рядами обвивали его шею, а глаза блестели, как куски меди. - Кто ты? -
спросил его Вамбери. - Я дервиш, эфенди, - ответил он, - я был в Бухаре,
Самарканде, в Мешхеде и Куте. Я был всюду, где лежит тень плаща пророка.
Там, где ни разу не ступала нога неверного.
И он прошел мимо, повторяя арабскую пословицу:
- Все несчастья в жизни от желудка!
Вамбери долго не ложился спать в эту ночь. - Так я буду там, - сказал он
себе, - я буду там, где не ступала нога европейца. Назло всему Исламу и
всем дервишам я приду в те места и взгляну своими глазами, чтобы знать,
что это такое.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments