messie_anatol (messie_anatol) wrote,
messie_anatol
messie_anatol

К 100-летию писателя Сергея Залыгина

Оригинал взят у sayakovlev в К 100-летию писателя Сергея Залыгина

Сергей Яковлев

Демократическая трагедия

Сергей Залыгин в «Новом мире» (Из книги "На задворках "России")

1

В десятых числах октября 1994 года на старой подмосковной даче, которую мы с женой снимали, затрещал телефон.

Звонила из “Нового мира” Роза Всеволодовна Баннова*, секретарь Залыгина. Она сказала, что Сергей Павлович хочет со мной поговорить и ждет дома в Переделкине моего звонка.

_____________

* Некоторые имена и фамилии в повествовании изменены.

В ту пору я нигде не работал. Мой медленно умиравший из-за отсутствия средств журнал “Странник” рухнул, наконец, окончательно. После событий 93-го, завершившихся отвратительным кровавым спектаклем в центре Москвы и позорными выборами, единомышленников среди прежних друзей и знакомых у меня почти не осталось. Наниматься после своего журнала в другое издание не очень хотелось. Но тоскливое чувство невостребованности, ожидание, что кто-то вдруг вспомнит обо мне и куда-то позовет — это было. И буквально за считанные дни до звонка из “Нового мира” я сказал жене, что есть, пожалуй, только один человек, на чей зов я сегодня откликнусь, с кем пойду работать — это Залыгин.

Невероятно, но такая мысль и такой разговор действительно имели место, я ничего не придумываю. Невероятно особенно потому, что с “Новым миром” я давно расстался и с Залыгиным связи не поддерживал.

А какая прежде была связь?

Сергей Павлович был назначен главным редактором в 1986-м, к тому времени я года полтора уже вел в отделе публицистики рецензионную рубрику “Политика и наука”. Залыгин жестко и безоговорочно поменял всех редакторов отделов. Приблизил к журналу Андрея Битова и Игоря Дедкова, давно любимых мной писателей и добрых знакомых, это радовало. Почти сразу начали печатать “Пушкинский дом” Битова, читанный мной в американском издании. О Дедкове ходили упорные слухи, что он приглашен (из Костромы) на должность первого зама, однако слухи так и оставались слухами, а бессменный заместитель главного редактора Феодосий Видрашку, присланный в “Новый мир” после отставки Твардовского и переживший многих шефов, продолжал бдеть на своем посту. Отдел прозы возглавил “твардовский” новомировец Игорь Виноградов, отдел поэзии — Олег Чухонцев. На критику, после некоторых кадровых манипуляций, пришла Ирина Бенционовна Роднянская: самоуверенная, напористая, и по характеру и внешне — как второе издание госсекретаря США Мадлен Олбрайт...

Таковы были первые впечатления — ведь почти ни с кем из вновь пришедших в журнал, включая и Залыгина, я до того знаком не был. В редакции на долгие месяцы воцарилась атмосфера ожидания и непредсказуемых решений. Не отваживались и гадать, кто станет очередной жертвой, кто придет на его место.




Залыгин, коренастый, седовласый, оставался непроницаемым и загадочным, как восточный божок. На него нападали со всех сторон. Еще существовала партячейка “Нового мира”, на открытых собраниях поносили беспартийного главного редактора за кадровый и прочий “волюнтаризм”. Сергей Павлович только багровел лицом и отмалчивался. Стреляный с Виноградовым торопили события, предлагали каждым очередным журналом “выстреливать”, делать его как последний. У большинства же прежних новомирских редакторов “перестройка сознания” сводилась примерно к следующему:

— Я побывала на Западе. Какая чистота, какой порядок! Как все красиво одеты! И молодежь какая чистенькая! А у нас — грязь да вот эти фантики вместо зарплаты, на которые купить нечего...

Тот тревожный и занятный период заслуживал бы отдельного повествования. Напряжение и нестабильность царили повсюду. То Михаил Сергеевич брал верх над Егором Кузьмичем, то, наоборот, Егор Кузьмич над Михаилом Сергеевичем... Так, по крайней мере, гласили слухи. Вот одна характерная сценка.

Журнал напечатал небольшое письмецо экономиста Ларисы Пияшевой (под псевдонимом “Л.Попкова”), пропагандирующее “тэтчеризм” и “рейганомику” и призывающее к рынку без границ. Мы со Стреляным обедаем в буфете “Нового мира”, подходит Роднянская:

— Мне сейчас высказали догадку, что Попкова — это псевдоним Горбачева.

Стреляный:

— Если бы вы знали, какую резолюцию Горбачев поставил на этой статье!

Оставшись с ним наедине, спрашиваю:

— А какая была резолюция?

— Если бы я знал!..

17 сентября 1987 года Залыгин на редакционном сборе рассказывал, какие наставления дал в ЦК Лигачев главным редакторам. Егор Кузьмич возмущался новым старым Арбатом (одни наркоманы да проститутки — надо бы занять молодежь делом!), советовал не трогать в печати 30—40-е годы — грядет юбилей Октября, к празднику готовится исчерпывающий политический доклад. Похвалил Залыгина за умение вести в “Новом мире” дискуссию с оппонентами из Минводхоза: своим мыслям треть журнального места, доводам противников — две трети...

— Перестройку нельзя занести в план, это дело не на год и не на пятилетку, — подытожил Залыгин (то ли от себя, то ли словами Лигачева).

Слушать этот бесстрастный пересказ было неприятно. Думалось: Залыгину-то что, его похвалили... Все, кроме Видрашку, сидели подавленные.

И тут выступил Стреляный (весь красный, на крепкой шее вздулись жилы). О важности демократической процедуры и необходимости введения таковой в “Новом мире”. Творческие вопросы решать голосованием, главному редактору — два голоса. Оставить одного зама, уравнять зарплаты. Номера журнала выпускать всем членам редколлегии по очереди, чтобы была конкуренция. Выработать позицию!

Вот этот упрек Залыгину насчет отсутствия позиции, этот пунктик, вокруг которого будут бушевать страсти и много лет спустя, стоит запомнить.

Виноградов поддержал Стреляного и добавил кое-что от себя.

Залыгин, судя по моим тогдашним записям, ответил так:

— Лавры журнального реформатора меня не прельщают. Мы — не кооператив. Если мне однажды не хватит моих двух голосов, вам на другой день придется искать нового главного редактора. У меня мало времени, чтобы экспериментировать: годик поработать так, потом этак... Я отвечаю за журнал перед Союзом писателей.

Все бы ничего, но выскочил приободрившийся Видрашку:

— Я спрашиваю: чем плох наш журнал? У нас одна позиция: печатать все лучшее. “Новый мир” следовал этому и при Твардовском, и после него. Пусть мне ответят: что мы делаем не так? Да, мы в большом долгу перед простыми людьми. Анатолий Иванович Стреляный, сколько мы его ни просили, так и не дал положительного очерка о герое перестройки...

Мы со Стреляным переглянулись, он мне подмигнул и крупно написал на листе бумаги: “Молодец!”

На другой день они с Виноградовым подали заявления об уходе.

Через несколько месяцев я тоже покинул “Новый мир” — стал заведовать публицистикой в новом журнале “Родина”. Приходя иногда с “улицы”, в те годы непрестанно бурлящей и митингующей, в “Новый мир”, встречаясь в коридорах со старыми знакомыми, я с изумлением наталкивался на глухоту и настороженность, видел налет пыли, чувствовал затхлость воздуха. Это невозможно было объяснить только консервативной позицией главного редактора. Именно тогда я отчетливо осознал, что кабинетные люди из благополучных литературных московских кругов, самодостаточные в своем “элитарном” мире, плоховато соображали, какое обрушение идет вокруг них и, более того, в какой стране и среди какого народа они живут (некоторые из них до старости дальше дачных писательских поселков носа не показывали, а затем сразу переезжали на жительство куда-нибудь в США или Канаду). Все они — не только новомирцы, конечно, но и сотрудники многих других изданий, научных институтов, престижных кафедр и проч., и проч. — вползали в реальную действительность с опозданием, как минимум, в два-три года. Самое же досадное, что через эти два-три года они начинали (вполне безопасно и даже с выгодой для себя) с пеной на губах отстаивать как раз то, о чем улица давно отшумела и что, бывало, впрямую противоречило уже и изменившимся обстоятельствам, и здравому смыслу, и реальным интересам живых людей.

Последующие события решительно укрепили мои тогдашние подозрения и привели к безрадостному выводу: одной из главных причин катастрофы (“Нового мира” ли, всей ли страны) оказалась, как не раз бывало в России прежде, непреодоленная пропасть между большинством населения и так называемыми интеллектуалами: их инфантильность и заторможенность, глубинное невежество, нравственная глухота, высокомерие и холуйство... Я не хочу ставить на одну доску этих людей и русских интеллигентов. Не все интеллигенты в советское время сидели по тюрьмам и лагерям, но и тогда, и после их отличали совесть и светлый разум.

...Запас неведомой советскому читателю старой литературы, которой жили в те годы все толстые журналы и за которую отчаянно между собой воевали, начал иссякать. Книжные издания нередко опережали журнальные публикации. Сумасшедшие тиражи “Нового мира”, “Знамени”, “Октября” стали резко падать. Инфляционный обвал 1992 года довершил дело... Я ощущал все это, работая в других журналах, а затем издавая собственный. Как-то занес в “Новый мир” свежие номера “Странника”, а после мне передавали, будто Залыгин в разговоре с сотрудниками сетовал: “Яковлев на пустом месте такой журнал издает, а мы — свой теряем!”

Вот, вкратце, и все, что предшествовало тому звонку. Да: Залыгина я иногда все-таки вспоминал — всякий раз, когда в стране, во властных сферах происходило что-то безобразное, умопомрачительное, гибельное. Минувшие годы богаты были на подобные события. Сергей Павлович олицетворял для меня огромный жизненный опыт и здравый смысл. Хотелось обратиться к нему за советом, услышать его суд. Ведь не может же быть так, чтобы совсем никакого выхода не было?..

2

Разговор с Залыгиным был вполне откровенным. Получив приглашение стать заместителем главного редактора, я объяснил ему, что не чувствую ни малейшей солидарности с людьми, которые хозяйничают в стране. (Мне показалось, он меня понял.) Сказал, что не строю иллюзий в отношении журнального дела в целом и будущего “Нового мира” в частности — учитывая общую экономическую ситуацию, с которой столкнулся в своем журнале, но также и культурную. Что касается “Нового мира”, многих его сотрудников я хорошо знаю и ставлю высоко (например, Сергея Ларина, с которым несколько лет работал в отделе публицистики), многое в журнале мне нравится — скажем, то, как Олег Чухонцев ведет все эти годы отдел поэзии, — но многое и настораживает.

— Что вы имеете в виду?

Светский литературный журнал рискует уподобиться какому-нибудь христианскому вестнику, сказал я. С не совсем четкой, правда, конфессиональной ориентацией, но зато с откровенно сервильной — политической. И первую скрипку в этом оркестре играет, насколько я могу судить со стороны, Ирина Роднянская...

— Когда меня спрашивают, как дела в журнале, я отвечаю: православные евреи одолели! — пошутил Залыгин.

На редколлегии в середине декабря Сергей Павлович поставил публицистам задачу: “поискать автора на ситуацию демократической трагедии”, — так его формулировка зафиксирована в моих записях. Сам он в те дни много писал — и в “Новый мир”, и для других изданий, как-то даже похвастался мне:

— Сразу над тремя вещами работаю!

В “Известиях” вышла его заметочка, необычайно меня порадовавшая: полемика с публицистом Нуйкиным по поводу начавшейся зимой 1994—1995 года чеченской кампании. Лагерь “демократов” раскололся, последовало смятение и среди новомирцев. Многие предрекали скорое падение Ельцина и старались уже не связывать с ним своих “убеждений”. Залыгин сразу и решительно высказался против войны.

“Тяжкое бремя державности”. Под таким названием в “Курантах” 4 января 95 года напечатана статья А.Нуйкина в поддержку и даже в восхваление чеченской политики Ельцина...

Не иначе, как быть господину Нуйкину в какой-то державно-правительственной комиссии. Для начала в комиссии по правам человека...

Я никогда не был политиком, но я наблюдаю, как такие же неполитики, как я, вдруг начинают направо-налево, вверх-вниз, в печати, по ТВ и по радио ликвидировать нашу общую политическую безграмотность. Не освоив никакого дела, ни в одном деле не доказав себя, именно по этой причине они и становятся политиками, снова и снова возлагая на себя тяжкое бремя державности, без которого они уже и представить себя не могут, хотя тот же Нуйкин и жалуется, что бремя это мешает ему поделиться радостью от думских поездок по экзотическим странам Азии.

...Зюгановцы до поры до времени выглядят демократичнее этих демократов, не говоря уже о том, что они — ловчее.

Впрочем, и ловкачи могут просчитаться, сойти в глазах российского, постсоциалистического и постперестроечного Пиночета за слишком больших демократов. Вариант небеспочвенный, почва для грядущего Пиночета — все та же Чечня.”

Нуйкин откликнулся в “Курантах” вполне по-новорусски:

“В материале “Тяжкое бремя державности”, чтобы как-то оправдаться перед читателями за непозволительное отмалчивание по чеченским событиям, пришлось мне упомянуть о командировке в страны Юго-Восточной Азии. Эта незатейливая информация неожиданно разбередила желчный пузырь Сергея Залыгина. Мало, видимо, наездился по заграницам, нося то папочку Георгия Мокеевича, то сумочку Раисы Максимовны, за свою секретарскую жизнь корифей социалистического реализма! Право слово, Сергей Павлович, не очень подходящий для завистливого недоброжелательства случай вы избрали. Полмесяца проведя в экзотических, тропических, на стыке двух теплых океанов странах, мы, увы, ни разу в джунгли не заглянули, да и морские пляжи видели лишь из иллюминаторов самолетов. Сухими привезли плавки назад — можете зайти пощупать. Но поездкой остались довольны. Она убедила нас в необходимости крепить, извините за настойчивость, “державность”. Только не шовинистическую, а другую, которая способна вывести Россию на просторные магистрали современной цивилизации. В таких вот открытиях, Сергей Павлович, и состоят главные “радости” депутатской жизни, которыми я обещал поделиться с читателями, что вызвало у вас совершенно непонятный приступ сарказма. Но что делать? Видимо, наше с вами понимание “радостей жизни” так же трагически не совпадает, как понимание “органа любви” в известном анекдоте. И тут уж я ничем помочь вам не могу.”

Залыгин принял это внешне спокойно.

— Никогда не надо отвечать на критику. А то, понимаете, еще один пишет: “У Залыгина разжиженные мозги!” Ну, что тут ответишь?

— Нуйкин ведь еврей? — поинтересовался я (некоторые сотрудники “Нового мира” были почему-то убеждены в антисемитских наклонностях Сергея Павловича).

— Да что вы! Он чуваш! Из беднейшей чувашской семьи! Он мне сам рассказывал, когда писал обо мне книгу.

— А фамилия, и это... рыжая борода?

— Самая чувашская!

Зайдя к Залыгину под вечер по какому-нибудь делу, иногда застревал надолго: он любил вспоминать и рассказывать. А то сам, когда настроение благодушное, придет в мой маленький кабинет, сядет в кресло напротив, потирая руки, спросит для порядка: “Ну, как дела? Чем сейчас занимаетесь?” — и начинает. Иногда это были рассказы про недавнее: как встречался с Горбачевым, пробивал в печать “Архипелаг ГУЛАГ”, боролся с цензурой...

— За Видрашку меня просил сам Александр Николаевич Яковлев. Его нельзя было трогать. Но он и потом, когда уже можно было, работал...

Залыгин своим положением в журнале был до поры до времени доволен. Его убаюкивала всеобщая лесть; разовые стычки, например, с Василевским он воспринимал как досадные исключения и не оставлял надежды с ними покончить. “Новый мир” и всегда работал в авторитарном режиме, а первые годы правления непредсказуемого Залыгина заставили редакторов особенно цепко держаться за свои стулья. Когда на редколлегии в очередной раз обсуждался новый рассказ главного редактора, каждый торопился сказать ему что-нибудь приятное. Особенно усердствовал Костырко; почесывая бритый затылок, он всякий раз произносил дежурную тираду:

— Мне очень неловко, что приходится говорить в присутствии автора, меня могут неверно истолковать, но я считаю себя обязанным сказать правду. Таких пронзительных, глубоких рассказов я еще не читал!..

Залыгину нравилось возглавлять эти чинные заседания и вершить суд — произносить заключительное слово. Его почтительно слушали. И хотя почтительность эта была напускной, и едва ли многие действительно прислушивались (а говорил он вещи разумные, нередко глубокие), отдельные мысли и фразы впечатывались в сознание и блуждали по редакции. По иронии судьбы именно Василевский чаще других присваивал (вольно или невольно) соображения главного редактора, причем не самые удачные, и настойчиво их пропагандировал. Такова была мысль, будто журнал “не делает литературу”, а берет ее “такой, какая она есть” (на самом деле хорошие журналы именно делают литературу); из этого же ряда его печатные заигрывания с масскультом, литературной дешевкой, — Залыгина всегда раздражало пренебрежительное, свысока упоминание о “чтиве” и о “массовом читателе”, но основания для этого были совсем, совсем другие:

— Мы становимся высокомерными, пренебрегаем так называемой массовой культурой. Вроде как собрались тут одни яйцеголовые и пишем для таких же, как мы сами... (Слова Залыгина на редколлегии в марте 1997 года, цитирую по моему конспекту.)

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments