messie_anatol (messie_anatol) wrote,
messie_anatol
messie_anatol

Categories:

Константин Гердов Некролог известному гагринскому футболисту

Константин Гердов.

Король
(на жизнь самого известного футболиста Гагры)

Так настраивать себя на сквозняки, на перегоны для бунтующих составов, для товарных вагонов.
И потом от смерти снова и снова близких людей, близких кумиров юности и мерцающих полевых трав на болотах Гагр и вдоль Гагринского морского залива, пролива:
- Умер Александр Акимович Павличев. Ему было далеко за восемьдесят. Года два назад у него отрезали ногу. У него был сахарный диабет. После операции у Александра Акимовича было мало подвижности, движения. И кровь стала застаиваться в организме.
Александр Акимович - лучший футболист из всей истории аборигенных, древне-ископаемых лет. Он начал играть еще до начала сороковых годов, от самого конца тридцатых годов, еще от селения Шапшаловка, еще от древнего Шапшаловского кладбища, откуда и куда еще хоронили рабочих и служащих принца Ольденбургского - основателя Гагринской Климатической станции от конца девятнадцатого века.

Кличка Александра Акимовича была - Король. Так надежно он защищал будущее и прошлое вечно неувядаемых спортивных и легендарных Гагр. Жалко, что в те года не сохранились, не было записи и фотомонтажа тех легендарных лет, тех легендарных ристалищ, записи футбольных полей откуда и навсегда играл Король гагринского футбола. Александр Акимович стоял, возвышал гагринское футбольное поле как Патриарх, как Великан, так праведно над всеми игроками. В игре поднимался до уровня горы Мамзышхи, высоты Гагринского хребта, потому что, наблюдая от близлежащего моря - откуда расстилался гагринский Центральный стадион - глаза, взор, скользя по шелковистому песку моря, по узкой долине, по стадиону - поднимались, парили к небесам, к отрогам Гагринского хребта. И только на этом уровне работал с мячом Король - навсегда вписанная, впечатанная в мрамор кличка Александра Павличева.
И потом спросить у знатока Гагринского футбола, у одного из игроков Гагринского «Динамо» семидесятилетнего Авидзба Дзуки:
- Кто был за все гагринские времена лучший футболист Гагр?
- Конечно, Король. И никто это место лучшего игрока не займет. Хотя там были и Мустафа Каджи-Оглы, и Сороконожка, и Георгий Сичинава, и Вовка Баркая. Хотя Георгий Сичинава играл один-два раза за сборную СССР в семидесятых годах двадцатого века, и держал довольно успешно лучшего нападающего двадцатого века - Пеле.
И добавит Жорка Саджая, тоже игрок футбольных Гагр, тоже уже семидесятилетний, старобазарский, агрессивный в юности на драку и на справедливость, когда сходились для дележки детской площадки, детской территории - старобазарские, стадионские, городские, старогагринские. Если "старогагринский" - не можешь без спроса у городских ребят, у вожаков городских ребят ходить в город. И сколько там было детско-отважных, отрочески отважных мордобоев: за детское клеймо заката и незаката.
И вот говорит завсегдатай уличных боев спустя почти шестьдесят лет:
- Александр Павличев (Король) начинал вместе с Никитой Симоняном, игроком сухумского "Динамо". И Король играл лучше Симоняна. И играл настолько успешно, что когда Королю было уже под сорок - руководитель сборной СССР по футболу семидесятых годов - Якушин, знаменитый Якушин предлагал войти в сборную СССР по футболу. Но Король настолько любил Гагры, настолько был предан Шапшаловским Гаграм, своим родителям, что никуда не уехал из Гагр. Так до конца своих времен и проработал в АТК слесарем, часто выезжая на игры в провинциальные города Абхазии, Грузии, Краснодарского края на первенство по футболу. Король так и жил, не утратив иллюзий. Был самодостаточным, и ему никогда не грезились огни ни Рио-де-Жанейро, ни Парижа, ни Касабланки. И что интересно прежде всего в этой истории, в этой легенде, в этих грезах о славе, о величии, о катастрофе. Именно ноги, именно талант этих ног, талант этой головы, талант этого зрения и срубил, и уничтожил этот мощный навсегда корпус, этот собор. Ноги Короля, которые дали ему такую и внешнюю, и внутреннюю славу и были покалечены на Великой Отечественной войне тысяча девятьсот сорок первого - сорок пятого годов. И на этих покалеченных ногах сразу после войны Король и продержался так державно еще сорок с лишним лет, превращаясь в немигающую, в непреходящую звезду, в немерцающие, собранные в единый кулак, очертания. И спустя множество лет эти ноги и были прооперированы, отрезаны судьбой. И именно от ног Король приобрел смерть. То, что дало ему такую славу - и сгубило его. Неподверженные, неподверженные от небес катаклизмы. И не проверить и не отвергнуть. Какая-то загвоздка в движении к славе небес, в человеческой славе, в человеческом значении на земле: то, что поднимает, то и губит, то и опровергает. Нигде не найти ответа. Только, может быть, в пристальном изучении философии немецкой, прежде всего, и эллинской, которая протаскивает для изучающих философию данного порядка - только материальную нищету.
Но зато и очи орлиные, которые смотрят далеко за сотни, за тысячи километров и недоступны простому человечьему зрению.
«Там по мосту слепой старик застыл,
безмолвный, словно камень пограничный,
Предмет, как будто бы для всех привычный,
и средоточье неких тайных сил.
Вокруг него - и звезд беззвучных хор,
и блеск, и звон, и шумных жизней спор.
Суровой правды олицетворенье,
он на путях запутанных встает,
В подземный мир неотвратимый вход
в глазах поверхностного поколенья».
И прожурчать подтверждением именно и только из
классики:
«Сколько нужно отваги, чтоб играть на века,
как играют овраги, как играет река.
Как играют алмазы, как играет вино,
как играть без отказа иногда суждено.
Как игралось подростку на народе простом
в белом платье в полоску и с косою жгутом...»
И еще от тех времен, от Шапшаловского кладбища, от центра захоронения всех бывших и не бывших, от огромной часовни, от жильца тех времен, всегда присутствующих, всегда явных и на покрывало и без.
Когда Толику Анба проходить еще юношей вблизи Собачьего хутора, откуда располагался дом и Павличевых, и Соловьевых, и Михайловых, и Инапшба, и Квашуковых, от ночи, от лунного света проходить мимо и внутрь кладбища, чтобы сократить путь, чтобы путь свой с гулянки передать вдруг из мрака, а потом внезапно появившегося лунного света очень яркого, ослепительного - из-под одной из огромных плит появиться, медленно проползти, а потом подняться с колен очень странному человеку, очень странному туловищу, существу - светлому на лицо, на улыбку едва прячущуюся; на лунного света лицо, в белой одежде до колен, в сюртуке. И от сюртука вниз, к коленам чернеющая одежда, почти галифе, и мягко пристукивающий цокот, топот, явно от копыт. И идти по каменным плитам вдоль оград в тридцати сантиметрах от Толика восемнадцатилетнего совсем не пьяного, абсолютно трезвого: -"И цок-цок-цок...". И как будто не видеть молодого человеческого парня, шапшаловского - лет так шестьдесят назад. И Толику не отклониться от встречи. Потому, что знать, слыхать, что если отклониться от встречи с тем, кто появляется из могил, из ночной земли тому угрожает или смерть, или долгая тяжелая болезнь.
И Толику Анба было на следующий день пойти на море, пойти во время Великой Отечественной войны к старейшему и лучшему рыбаку Гагр - Яни Кисиди, греку, так и не научившемуся плавать; пойти к его жилищу, в буквальном смысле, на курьих ножках, на четырех дубовых трехметровых столбах; столбы врыты в песок на островке, на холме, вблизи моря, чтобы не доставали волны, не доставал шторм.
И придти к рыбаку с малой посудой, едва вмещающей килограмм хамсы лучшей на те времена рыбы, самой частой, жирной, самой плодоносящей, самой спасительной для продолжения, для профиля человеческого гагринского рода.
И протянуть эту небольшую посуду рыбаку.
И рыбак-грек скажет Толику Анба:
-"Что ты мне принес!? Один килограмм для хамсы. Вы голодаете. Принеси большое ведро. И я это ведро полностью. И денег с тебя не возьму".
Было от таких времен, плодовитых на безысходность и тепло, и на уже никогда не достающие года, невозвратные, но так доступно играющие на горизонтах в лучах славы, в лучах солнца, в лучах из лунного света. Играющих как на погибель, как на огромных, огромных, давно вымерших рыб, уже доисторических, млекопитающих. Как будто из горба огромной на горизонте ярко перебирающей профиль - вырастает, вырастает будущий корпус капитана Немо, для вечно вдвигающего в юность человеческий корпус подводный гарпун из многократно увеличенного стального корабля под названием "Наутилус".
Так прославлено на приют и идеалы, из которых мы вырастаем, никогда не расстаемся, и возвеличены; и все для того, чтобы, несмотря ни на что, вплывать в дальние страны:
«Южный Крест нам сияет вдали.
С первым ветром проснется компас.
Бог, храня корабли,
Да помилует нас..!»
(Александр Степанович Грин)
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments