September 19th, 2016

Алик Ривин: поэзия сдвига

Оригинал взят у bartfart в Алик Ривин: поэзия сдвига

"Жил в Ленинграде странный малый,/ Угрюмый, мрачный и больной..." — так начал рассказ об Алике Ривине поэт Давид Самойлов. Что ж. Может, он и впрямь показался Самойлову именно таким, а может, таким потребовался для стихотворения. Но, судя по воспоминаниям других современников, угрюмым и мрачным Ривин точно не был. Образ его складывается по преимуществу из мозаики анекдотов — пусть не всегда комических, но и не трагичных, за исключением финала: Ривин без следа сгинул в блокаду. Да ведь финал любой жизни трагичен — потому что это финал. А так: раздерганный, полусвихнутый и увечный парнишка, непрестанно бормотавший под нос стихи и без конца читающий их любому, кто неосмотрительно выразит желание послушать... Желающих было достаточно, и каких — Е. Г. Эткинд, Г. Гуковский, Н. И. Харджиев, И. М. Дьяконов — всем бы такую аудиторию. Замечательный чудак и оригинал. Полунищий, неприкаянный, да еще и выставляющий эту неприкаянность напоказ. Классическая, в общем, фигура "проклятого поэта".
Collapse )

ДВА НЕОБРАЩЕННЫХ( messie_anatol - Леон Богданов и Павел Улитин)

Оригинал взят у o_jurjew в ДВА НЕОБРАЩЕННЫХ

Богданов Л. Л. Заметки о чаепитии и землетрясениях. — М.: Новое литературное обозрение, 2002.
Улитин П. П. Разговор о рыбе. — М.: ОГИ, 2002.


Читаю Улитина сразу за Богдановым. В семидесятые или восьмидесятые годы улитинский голос обиды, его взгляд с постоянным сохранением в углу зрения “ходячего” (Булгаков, Синявский, какая-то Франсуаза Саган, какой-то Роберт Олдингтон со “Смертью героя” — все это сейчас вызывает только удивление) был бы мне не то что ближе или интереснее, но понятнее, чем чай, бормотуха, землетрясения Леона Богданова. (Не понимаю я наркомов, сказал один поэт-юморист и литературный педагог, теперь уже старец, об Аронзоне)

Богданова я читал когда-то без особого увлечения, а сейчас перечел, находя и утешение, и покой в его ограниченных передвижениях из Купчино на Петроградскую и обратно. В добыче чая и книг. В его добровольной редукции мира. Но мир догнал его вместе со всеми с нами — в восемьдесят пятом году, с водружением порченой тыквы на ослабевший кремпевский шпиль — и лишил утешения и покоя, заключенных в тех немногих процедурах, к которым он свел свою жизнь. Больше двух лет таких новостей, больше двух лет меняющегося мира Богданов не вынес — умер. Сорокапятилетним. Всего на год раньше (1986) умер в Москве Улитин (чуть не дожив до семидесяти), как будто тоже поняв, что для него все закончилось — все происходит и будет происходить без него. ...Да, знаю, болезни, хромота, желчь... Но предмета для желчи, в сущности, уже тоже не было. Его мир, в котором процедур было, конечно (а почему, собственно? — я этого не знаю), больше, мир, которому он презрительно показывал “культурку” (беретик, палочка, иностранные языки, цитатки), пошел вразнос.

Да, конечно, Улитин интересней Богданова, там культура, там разные голоса звучат, скрытые сюжеты и даже про любовь, и журналы он читает — “Новый мир” да “Москву” — они ему претят. Там про разных деятелей — про Катаева, а есть и про Михалкова. Знает ли кто-либо еще, кто такой Росляков, который на Селигере с вертолета рыбу удил? Тем хуже, если никто не знает. Никто ничего не знает. Пруста в три слоя перевели и все равно никто ничего не знает.

У Богданова — никакого внутреннего содержания, журналов он не читает, даже машинописных. Только отдает туда печатать. Читает про японцев, китайцев, бурят и полинезийцев — потому что легче достать. Что про них думает — редко когда понятно. Много про погоду. Жена у него книголюб у себя на работе, иногда что-то достается. “В. Хлебников”. “М. Цветаева”. А “О. Мандельштама” она перепечатывает на кухне — отдают в переплет... Но внутренней жизни никакой. Это успокаивает и утешает отчасти: я больше не верю людям с внутренней жизнью. Внешняя жизнь: раз в три недели на укол.

Улитин сам умел переплетать, его научили где надо. И сам был книгопродавец — “Смерть героя” никто не берет. Ну, шестидесятые же годы, в восьмидесятых с руками бы оторвали, но он-то был уже на пенсии. Мир постепенно переставал к нему обращаться, переставал сердить и развлекать.

В принципе, общий исходный пункт — психзаключение, от него и хромают.

В 2002 году обе книжки издали и дальше пошли жить. (В том же втором еще одну Улитина, в четвертом еще две, в Новом издательстве, где у меня позже вышли две книжки стихов, — играет это роль?) Где сейчас Богданов, где Улитин? Где я? На полке у меня. И что дальше?

Дальше — новый роман Улицкой, сказал бы, содрогаясь, Улитин, если бы дожил. А может, и не случайное сходство имен. Или, скорее, случайное. Какой-то Шишкин обокрал грузина и Веру Федоровну Панову. Шишкин-Мышкин-Залупышкин-Секелин-Пиздин-Гвоздин, сказал бы Улитин. Но даже и это кончилось. Нет ничего. И никого нет. Не к кому обратиться. Разрешите не обратиться?

Предыдущий абзац написан, по-видимому, местами с улитинской ритмикой. Впрочем, кажется, и вообще распространенной у подпольных людей конца пятидесятых годов, обиженных шестидесятыми и оскорбленных семидесятыми. Борис Понизовский, в общем, точно так же мерял себя по каким-то телевизионным (надо было видеть этот телевизор!) советским и зарубежным гениям. В шестидесятые ревность вообще проснулась (Фолкнер-Шмолкнер, Саган-Шмаган, Синявский-Шминявский), в восьмидесятые умерла. Тут и все умерло, что с таким трудом нажили. Неофициальная культурка.

Но не обращаться, это великая вещь, если не хочешь закончить Улицкой или Жванецким.

Этому они научили, Улитин с Богдановым, — не обращаться. — И ни к кому не обращались? — Ни к кому не обращались. Да и не было у них к кому. Действительно, к кому? К Кривулину? К Рубинштейну?

А сейчас и вообще никого.

...А сам, а сам? — И сам ни к кому. Но по другим причинам. И, кажется, другим способом. Вопрос поколения, думаю. Но признаю, что в том числе и научили...

...Хотя, конечно, всегда кто-нибудь да есть (разрешите обратиться!) — но в степени еще меньшей. В чине прапорщика. ...Ну, если вы рядовой...

...Какой еще вывод можно сделать из этих двух одна за другой прочитанных книжек (их) и этой прожитой жизни (моей)?

Писательство превращает человека в стул.

                                                                                                                                  10.02.2016

Наталия Малаховская. Нас было много на челне... Памяти поэта Александра Морева

Оригинал взят у philologist в Наталия Малаховская. Нас было много на челне... Памяти поэта Александра Морева
Наталия Львовна (Анна Наталия) Малаховская - деятельница феминистского движения, писательница, художник, исследовательница русских сказок, автор книг: "Возвращение к Бабе-Яге" (2004), "Апология на краю: прикладная мифология" (2012) и др. В 1979 г. была одной из основательниц совместно с Татьяной Мамоновой и Татьяной Горичевой альманаха «Женщина и Россия», журнала «Мария» (была одной из инициаторов, издателей и литературным редактором этих изданий, переведённых в 1980-1982 годах на многие языки). После высылки из СССР в 1980 г. живет и работает в Австрии.



ЧЕСТНЫЙ ПУТЬ?

В своей последней повести «Откуда взялась тьма» я пыталась найти ответ именно на этот вопрос, вынесенный в заглавие: откуда она взялась? Я пыталась определить те нити, которые ведут от неё (от тьмы) и в настоящее время, нащупать несущие её корни. В рассказах моей родной тёти Лили (Елизаветы Хотиной) «Ёлка» и «Птичка» никаких корней этой тьмы не разглядеть, а видны только её подлые морды, её какие-то почти неземные, не от мира сего проявления: в 1935 и в 1938 годах. А что же было потом и как послевоенное поколение изнывало и карабкалось в этих, казалось бы, навсегда утвердившихся потоках тьмы?

К 1979-му году казалось, что это уже больше не потоки, тьма в те времена никуда не текла, она стояла прочно и неколебимо: «как непогода, но не на время – навсегда».
Тогда – странно подумать, но так оно и было – никакого интернета с его богатыми (от слова БОГ?) возможностями ещё не было, и мы, люди, жившие тогда в безинтернетное время, мало чем отличались от современников Пушкина или Достоевского: писали перьями, хоть и не птичьими, на бумаге, писали по ночам и передавали написанное и прочитанное из-под полы. Вот такие были допотопные люди с допотопными способами передачи информации, такие – жили тогда. Некоторые из нас тогдашних всё ещё живут и теперь, при почти всеведущем богоподобном интернете. Но не все. Не всем удавалось пережить тот, тогдашний, позор и выйти из него почти живым, хоть и с переломанным крылом, но всё же. Не все согласились на этот способ выживания. Некоторым удалось выбрать... честный путь? Или как ещё назвать эту дорогу? Об одном из них – эта заметка, написанная мною в 1981 году.

Collapse )


Еще про прозу Леона Богданова

Леон Богданов

http://www.belyprize.ru/?pid=258

ЛЕОН БОГДАНОВ

Кирилл Козырев, Борис Останин

ПОИСКИ ДЕРВИША

Памяти Леона Богданова

Б о р и с. ……………………….. а я боюсь другой крайности: как бы нам не впасть в бытовую мемуаристику и не превратить нашу беседу в сборник застольных случаев. «Однажды захожу я к Элику, а он мне и говорит…»

К и р и л л. ……………………………в ежедневном быту и труде. Аристократичность позволяла Элику превращать повседневный быт в художественный ритуал.
Collapse )

Из поэмы Бориса Лихтенфельда о Леоне Богданове

Богданов Леон

ВОСПОМИНАНИЯ
о жителях Петроградской стороны

1.

Восьмое октября. Опять земля трясётся.

На сей раз – Пакистан; задета Индия,

готовая, забыв раздор, прийти

на помощь нелюбимому соседу.

И столько жертв, погибли дети в школах...

Картины разрушений на экране

цветного телевизора...

Леон

Богданов зафиксировал бы силу

толчков подземных, а потом число

из-под завалов извлечённых тел.
Collapse )