March 28th, 2014

Старое интервью с поэтом Олегом Чухонцевым

http://www.polit.ru/article/2010/12/29/chukhontsev/

"О.Ч.: Гумилева я не любил и не понимал. Это такие горожане из хороших, интеллигентных семей. Но мне казалось, что он чуть-чуть стоит на котурнах, и это было не мое.

Л.Б.: Он казался вам искусственным.

О.Ч.: Да. И эти «Капитаны», и эти «роскошные брабантские манжеты»… Для меня это казалось слишком шикарным. Это почти оперетта для подмигивания второму- третьему ряду, не говоря уж о первом. Гумилев мне не очень нравился. Я был попроще. Но я считаю, что Гумилев как только начал писать великие стихи, его и не стало, его убили. Гумилев прошел большой путь, и я думаю, проживи он еще лет двадцать, это был бы ого-го-го, какой поэт.

Я думаю, что вся советская поэзия обязана не Маяковскому, а Гумилеву. Маяковскому подражали для того, чтобы сделать карьеру. Хотя Маяковскому трудно подражать: он слишком индивидуален в стихе. Гумилев все-таки поэт классической просодии. И вся эта статуарность, соединение некоторого стоицизма с показным христианством в некоторых поздних вещах, она была очень многим близка. Я считаю, что Гумилев в большей степени породил советскую поэзию, - эпигонскую по сути вот в этой фактурности, - чем Маяковский.

Л.Б.: Хотя одного запрещали, а другого насаждали.

О.Ч.: Это неважно, это неважно. Да и потом, все романтические поэты 20-х годов - от Багрицкого и до кого угодно - они не от Маяковского, они, конечно, от Гумилева шли. Вот, например, все ранние стихи Тихонова, его лучшие сборники «Орда» и «Брага» - это чистый Гумилев. Багрицкий, может быть, - самый яркий поэт. Кроме того, у него есть великая поэма - лучшее, что написано о нашем коммуно-фашизме. Это поэма «Февраль». Помните, в сапогах буду насиловать дворянку на перине, отмщу за то, что родился в еврейском гетто. Это очень сильная вещь, грандиозная, мощно написанная. Вот там, кстати, очень для меня убедителен этот экспрессивный стих, он не коробит. «Лебедей влюбленное ячанье» - кажется, воздух рокочет этой последней строкой страшного финала. Другое дело, что когда его хоронили, за гробом шли сотрудники НКВД, потому что они его своим признали. Это, видимо, была драма Багрицкого, потому что сам он был не такой. Он любил птичек. Поэтика его была такой экспрессивной. Это была скорее культура юга, Одессы, столь яркая и праздничная для другого менталитета - нашего, северного.

Мне все говорили, что я рано повзрослел. Но нет, я до сих пор считаю себя подростком. Во всяком случае, у меня детские поведенческие реакции: строптивость, чувство, что ты делаешь что-то из протеста, а потом уже думаешь. Но уже на первом курсе института я подумал, что все поэтические опыты яйца выеденного не стоят. Потому что если представить, что жизнь человеческая не вечна, то не вечна и радость подростка. Надо стать юношей, надо повзрослеть, надо войти во взрослую жизнь, прочесть все, что до тебя писалось, участвовать в этой общественной жизни, чтобы ты понимал смысл происходящего. Начать стареть, начать подводить итоги, ценить стариков. Понять, что жизнь дана единственная, и что ничего нельзя исправить. Легко быть юношей и написать: «и потому, что я постиг всю жизнь, пройдя с улыбкой мимо, я говорю на каждый миг, что все на свете повторимо». А человек покончил с собой, когда ему было 30 лет. Или другой великий поэт: «Всё ведомо, и только повторенье грядущее сулит». То есть они так рано – особенно дворянская поэзия – начинали созревать, получать образование…"