November 11th, 2013

Рассказы "мессье Анатоля"( Анатолия Кузнецова) - "Леди Гамильтон"

Анатолий Кузнецов (Анатоль)

РАССКАЗЫ

Прошло около полугода со смерти Анатолия Кузнецова — русского писателя, журналиста, художника, талантливого и одаренного человека, мастера на все руки.

Предлагаемые читателю три рассказа — первая и единственная большая подборка, печатающаяся за много лет. Издав в 1970 году восстановленный после жестоких кромсаний и терзаний советской цензурой свой роман-документ «Бабий Яр», Анатолий Кузнецов замолчал для окружающего мира. Но перед причинами этого молчания можно только снять шляпу. Бежав на Запад, Анатолий вывез несколько своих, написанных «в стол», произведений на микропленках. И после издания своего главного детища «Бабьего Яра» собирался «фонтанировать» (его выражение), — и издавать вывезенное с родины, и писать, писать и писать здесь. И вдруг — стоп. Прочитав распечатанное с микропленок, проглотив уйму недоступных в России книг, он понял, что отстал; отстал от бурной, вседозволенной литературы и жизни Запада. И дал себе зарок: «Не печатать ничего, пока сам не почувствую, что готов». А мог «фонтанировать» вовсю: ведь он был первый крупный, известный даже на Западе, советский, да еще партийный писатель, бежавший из России и открывший многим глаза, — и здесь, и там. Естественно, что на гребне газетного ажиотажа Анатолий мог издавать все, что заблагорассудится, благо издатели запрашивали со всего света.
Collapse )

Рассказ Анатолия Кузнецова "Мужчина, Если ты отважный, приди ко мне"

«МУЖЧИНА, ЕСЛИ ТЫ ОТВАЖНЫЙ, ПРИДИ КО МНЕ»

Он пил водку, смешанную с сырым яйцом.

Опасливо смотрел по сторонам, наливая трясущейся рукой, и горлышко плясало и звякало о края стакана. Надбив яйцо, выпустил его в стакан поверх водки, усердно размешал чайной ложкой. Получилось нечто мутное, пузырящееся, как мокроты.

Это он пил — залюбуешься! — как совершал филигранный обряд, со всеми приемами записного истового алкоголика, на котором негде пробы ставить: с дрожанием, ненавистью, отвращением, ужимками гадливости, позывами на рвоту и с горячечной при том страстью.

Сквозь судорожно зажатые зубы водка не шла, проливалась на пальцы, текла по щетине бороды, с нее на рваный ватник, покрытый засохшими яичными следами.

На вид я бы дал ему от тридцати пяти лет до шестидесяти; встречается у иных такая неопределенность — результат особо бурного процесса разрушения.

Несомненно, он был когда-то крупным, пожалуй, могучим, но теперь выглядел костлявым дистрофиком. Остатки львиной гривы на голове свалялись в серые колтуны, зубы сгнили, глаза слезились и заволакивались водянистым старческим туманом. Полуживая особь, образцово замордованная жизнью.

Мы сидели в станционном буфете, набитом железнодорожниками, шоферами и прочими местными работягами. В затерянном среди белых равнин поселке, естественно, станция была клубом, пивной, окном в мир: товарно-пассажирский «пятьсот-веселый» поезд останавливался здесь дважды в сутки по четыре минуты.
Collapse )

Рассказ Анатолия Кузнецова "Августовский день"

АВГУСТОВСКИЙ ДЕНЬ

Разбирали дело о зверском убийстве без повода. В доме директора сельской школы были зарублены топором его жена, двое детей, а сам он обнаружен висящим на веревке, закоченевший, в кладовке.

Способ повешения был странный: запястья рук директора были обвязаны кусками веревки, руки заведены за спину, и веревочные кольца на запястьях соединены и заперты висячим замком, ключ от которого не нашли.

Возникло подозрение об убийстве с последующей симуляцией самоубийства. Однако в доме и на окровавленном топоре не отыскали следов кого-либо постороннего.

Более недели в колхозе работал следователь, опросил десятки людей, но дело не прояснилось. Все показали, что убитый, или убийца, очень любил жену и детей, врагов не имел, зарабатывал прилично, и жена его тоже — она была заведующей птицефермой. В общем жизнь семьи была благополучна и счастлива.
Collapse )

Об авторе "Происхождения туманностей"

http://magazines.russ.ru/neva/2004/10/el24.html

Михаил Эльзон
Хождение по мукам с Андреем Новиковым
Из записок подцензурного
Собственно говоря, это метафора. Но ситуация парадоксальна: если раньше (в 60–80-е) я не смог издать книгу потому, что Андрей Новиков был расстрелян (28 июля 1941 в Москве), то теперь — потому что он неведом читающей публике. Прав был Евг. Евтушенко, введший в оборот понятие “экономическая цензура”.

А теперь по порядку.

Наша встреча состоялась случайно (?). Ровесник Великой Победы, я, как и многие из моих друзей-приятелей, формировавшихся в период хрущевской оттепели, постигал историю русской литературы первой половины XX века по новомировской публикации воспоминаний Эренбурга “Люди, годы, жизнь” (след этого чтения — открытка от писателя в моем архиве в ОР РНБ). Вообще-то тогдашним моим увлечением были Ильф и Петров, и, понятно, меня не смогла не заинтересовать фраза в книге Л. Ершова “Советская сатирическая проза 20–30-х годов”, что в отличие от авторов “Двенадцати стульев”, правильно показавших тщету бюрократизма в советских условиях (“Геркулес”), были и такие (слово “диссиденты” не употреблено было; оно появилось позднее), как Андрей Новиков, преувеличивший опасность недуга: герой его повести “Причины происхождения туманностей”, коммунист с дореволюционным стажем, кончает жизнь самоубийством из-за (далее мое) “победы бюрократизма в отдельно взятой стране”. Месяц спустя я увидел эту крамольную книгу на прилавке букинистического отдела Книжной лавки писателей. Одного рубля оказалось достаточно… С этого началось (воспроизвожу подзаголовок) “Любительское исследование беспокойного человека”. Спасибо бывшему библиографу Публичной библиотеки, в “мое время” доценту ЛГИК, ныне профессору Академии культуры Владимиру Михайловичу Акимову — он оказал максимальную поддержку своему студенту-единомышленнику, и уже на первом курсе я выступил на заседании СНО (студенческого научного общества) с докладом “Кто вы, Андрей Новиков?” (название было не плагиатом — аллюзией на пользовавшийся кассовым успехом фильм “Кто вы, доктор Зорге?”).
Collapse )

"Коллаборационисткая" проза Сергея Максимова

На новом ресурсе можно найти теперь самые неожиданные тексты.
Вот, один из сборников писателя "второй волны" Сергея Максимова - http://e-libra.ru/read/233555-goluboe-molchanie-sbornik.html
С точки зрения "гамбургского счета" его творчество малоинтересно.
Но в качестве дополнения к странной судьбе любопытно.
На e-libre сборник текстов Максимова попал на страницу текстов другого Сергея Максимова, известного очеркиста и фольклориста конца 19-го века.
Вот о Сергее Максимове - http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9C%D0%B0%D0%BA%D1%81%D0%B8%D0%BC%D0%BE%D0%B2,_%D0%A1%D0%B5%D1%80%D0%B3%D0%B5%D0%B9_%D0%A1%D0%B5%D1%80%D0%B3%D0%B5%D0%B5%D0%B2%D0%B8%D1%87
В сборнике есть повесть Максимова, изданная в оккуппированном Смоленске отдельным изданием и несколько поэм.

"Родился в старообрядческом селе Чернопенье на Волге, в семье сельского учителя. В 1918 отец Максимова принял участие в левоэсеровском мятеже в Ярославле и, опасаясь преследований, переехал в Кострому, а в 1923 в Москву.

Максимов с детства увлекался сочинительством; первый опубликованный рассказ — «Бакен» (1931, в журнале «Мурзилка»). Печатался также в журналах «Огонёк», «Ёж», «Смена». В 1934 поступил в Текстильный институт.

В 1936 осуждён за «антисоветскую агитацию» на 5 лет, срок отбывал с Севжелдорлаге. После освобождения (1941) ему было запрещено жить в Москве, и он уехал в Калугу.

Во время немецкой оккупации попал в Смоленск, где печатался в местной газете "Новый путь" и журнале "На переломе" под псевдонимом Сергей Широков, опубликовал сборник стихов и повесть "В сумерках". Писал также пьесы для Смоленского театра под оккупацией, как например "Волк" и "Дитя эпохи". В 1943 оказался в Берлине, сотрудничал в Восточном отделе министерства про­паганды «Vineta». После войны жил в Гамбурге, Камберге. Вошёл в редколлегию журнала «Грани», где был опубликован его роман «Денис Бушуев» (1949).

В июне 1949 переселился в США. Там вышла вторая часть романа, «Бунт Дениса Бушуева» (1956). В конце 1950-х остался без средств к существованию, последние годы жизни серьёзно болел. Третья часть романа осталась незавершённой (опубликованы первые главы).
Семья

брат Николай (1908—1976), тоже писатель (под псевдонимами Лунёв, Витов), воевал, попал в немецкий плен, был освобождён хлопотами брата в 1944, вместе с ним эмигрировал в США
брат Борис (1909—1969), журналист, сотрудник газеты «Вечерняя Москва»

Творчество
"Максимов — один из самых одарённых писателей второй эмиг­рации. В своих рассказах он захватывающе и трогательно изображает судьбы отдельных лю­дей, ставших жертвами произвола в советских концлагерях. Эти рассказы заслуживают не меньше внимания, чем появившиеся позднее лагерные рассказы В. Шаламова. «Денис Бу­шуев» — это семейный роман, действие кото­рого происходит в сталинские времена, при­чем здесь изображается как внутренняя жизнь людей и их отношения, так и угроза этой жизни со стороны государственной власти с её лаге­рями, которая в конце концов разрушает семью. Вторая книга романа заметно уступа­ет первой. Яркое изображение необычных судеб удается Максимову и в отдельных эпизодах, и в боль­ших сюжетных пластах." ( из словаря немецкого слависта Казака)

Рассказ Сергея Максимова "Темный лес"

ТЕМНЫЙ ЛЕС

1.

… Лес, лес, лес. Кажется, конца-краю нет лесу. Лес странный: то чернолесье — невысокие фиолетовые осинки вперемежку с корявыми березками, то — могучие, до неба, оранжевые сосны, окруженные кустами едко-пахучего можжевельника. Над лесом лениво, почти неприметно, низко тянутся дымные тучи. Кругом — мертвая, холодная тишина. Лишь где-то далеко, одиноко и монотонно свистит клёст.

«… Купи-камушки… купи-камушки…» — мысленно переводит этот посвист Ириков и порывисто вскакивает.

— Пора! Вставай!

Носком сапога он ткнул задремавшего было Ваську-Туза. Потягиваясь, Васька-Туз неторопливо встал, привычным движением повесил на шею автомат и зевнул. Был он щупл, низкоросл, большеголов, в улыбке показывал мелкие черные зубы, на вислых плечах нелепо пузырилась армейская гимнастерка, перехваченная широким ремнем, с болтавшимися на нем гранатами. Лихие, бандитские глаза его, окруженные сеточками морщин, смотрели весело, задиристо.

Вор, налетчик, с солидным уголовным прошлым, он слыл в партизанском отряде за отчаяннейшего сорви-голову, шел на самые рискованные предприятия и не раз уходил от смерти благодаря бесшабашной храбрости. Именно за это — за бесшабашную храбрость, за звериную жестокость, за презрение ко всему Божескому и человеческому, — Ириков и выбрал его себе в спутники. Теперь ему нужен был только такой человек. Не жалость и Бога нес с собой Ириков, а — смерть. Даже видавший виды Васька-Туз с опаской и легкой тревогой поглядывал на него.
Collapse )

Рассказ писателя второй волны Геннадия Андреева( Хомякова)

Геннадий Андреев

БУДЕТ ХОРОШО

Фрау Шлоссер вбежала всклокоченная, с перекошенным от ужаса лицом, и пронзительно заголосила:

— Они отняли велосипед! Мы погибнем: трамваи не ходят, Альфред не сможет ездить на работу! О, Господи, помогите нам!

И хотя и велосипед и работа были теперь явной нелепостью и было непостижимо, как еще можно помнить о них, а то, что квартирная хозяйка взмолилась к ней, как к Богу, было не только нелепым, но и нестерпимо, до истерики смешным, отчаянный крик перехлестнул какой-то край и заставил Ксению Александровну выскочить из комнаты.

Обежать два пролета лестницы и вынестись из подъезда было делом полминуты. Рядом с подъездом, на тротуаре, прислонив к дому велосипед, стоял солдат, с велосипедным насосом в руках. Невзрачный, в полинялой пилотке и пропотевшей гимнастерке, он хозяйственно оглядывал машину, собираясь, видимо, подкачать шины. Ксения Александровна подлетела к нему со сжатыми кулаками; она не знала, что скажет, что сделает, но она готова была броситься на него, молотить его кулаками, царапать, рвать, так, чтобы от него полетели клочья, — и кричать при этом что-то бессмысленное, чтобы выместить, отплатить, свалить с себя неподъемную тяжесть… Подбежав, она остановилась.
Collapse )

Андреев Г.А. "ПРИ ВЗЯТИИ БЕРЛИНА"

Андреев Г.А.

ПРИ ВЗЯТИИ БЕРЛИНА

Свет из полу заваленной двери нехотя пробивался в убежище. Вблизи от двери еще можно было разглядеть нахохлившиеся фигуры женщин, стариков, детей, сидевших на чемоданах и узлах, дальше всё пропадало во тьме. То, что темь тоже полна людьми, угадывалось по шорохам и по какому-то особенно гнетущему настроению, пропитывающему вонючий воздух. Тишину изредка прерывал вздох, плач или крик ребенка, громкий шепот, — если говорили, то почему-то только шепотом.

Сверху доносилась винтовочная и пулеметная стрельба, автоматная трескотня, ухали орудийные- взрывы, в городе шел бой.

Борис Васильевич Обухов, когда-то капитан царской армии, а потом шофер берлинского такси, сидел неподалеку от двери, прислонившись к стене и сжав, руками опущенную голову. Голова болела, тело ныло: в шестьдесят пять лет не легко просидеть в подвале четверо суток безвыходно. Выходить было некуда, над подвалом развалины, вокруг тоже развалины, а в них рвутся снаряды и пронизывают воздух пули.

Теперь взрывы удалились, значит, подходят. За много лет в Берлине Борис Васильевич так и не научился сносно говорить по-немецки, жить кое-как жил, а мыслями оставался в России. Сейчас Россия входила в Берлин, Россия пришла к нему. Это волновало, влекло, но было и жутко. Какая она? Что сделает с ним? За четверо суток он всё передумал. «Расстреляют, как белогвардейскую сволочь. Хорошо, если на месте, а может, потащат в Чеку. Как она, нынче называется? НКВД? Будут мучить. Или еще что?» Но в мучения и смерть не верилось, почему-то казалось, не может быть. А что может быть? И страшно было не за себя, не за свою жизнь, — хватит, пожил, — а за что-то еще, может быть, за свою мечту, за свою двадцатипятилетнюю изгнанническую и наверно слишком сентиментальную, а поэтому и немного стыдную любовь.
Collapse )

Другие тексты прозаика "второй волны" Геннадия Андреева

http://e-libra.ru/author/419-andreev-gennadij.html

ХОМЯКОВ Геннадий Андреевич

ХОМЯКОВ [литературный псевдоним Андреев] Геннадий Андреевич

1904, под Царицыным - 4 февраля 1984

Общественно-политический деятель, литератор.
В возрасте 15 лет исключён из школы по обвинению в «контрреволюционной деятельности». По окончанию средней школы (1926) начал работать в губернской газете, в которой напечатал несколько рассказов. В 1927 арестован и осуждён на 10 лет лагерей. Срок отбывал в разных местах, в том числе и на Соловках. В 1935 освобождён с запретом на право проживания в 41 городе СССР [Союз Советских Социалистических Республик]. В 1941 призван в армию.
В 1942 в Крыму попал в плен. Сидел в лагере военнопленных в Норвегии. После освобождения в СССР возвращаться отказался, насильственной репатриации избежал. Вступил в НТС [Национально-Трудовой Союз Нового Поколения (февраль 1936 - ноябрь 1942) — Национально-Трудовой Союз (российских солидаристов) (ноябрь 1942 - июль 1957), с 7 июля 1957 — Народно-Трудовой Союз (российских солидаристов)], был членом Совета НТС и редактировал журнал «Посев». В 1946 возобновил литературную деятельность, свои произведения и статьи подписывал псевдонимом Г. Андреев. Жил и работал в Мюнхене. Автор пьесы «Награда» (в соавторстве с Л.Д. Ржевским). В сентябре 1954 оставил ряды НТС в результате разногласий с руководством организации. В 1958 в Мюнхене принял участие в создании «Товарищества зарубежных писателей», которое выпустило около 20 книг, издавало альманах «Мосты», редактором которого был Xомяков (1958-1970).
После переезда в США поселился в Нью-Йорке. Сотрудничал в газете «Новое русское слово» (Нью-Йорк), на страницах которой еженедельно печатал статьи на общественно-политические и злободневные темы. Автор автобиографических повестей «Трудные дороги» и «Соловецкие острова». В 1975 стал соредактором «Нового Журнала», в 1980-1981 редактировал журнал «Русское возрождение» (Нью-Йорк — Париж — Москва).
Похоронен возле Лейквуда в штате Нью-Джерси.

Сочинения
Награда // Грани (Франкфурт-на-Майне). 1951. № 12;
Из того, что было // НЖ [Новый журнал (Нью-Йорк)]. № 148;
Заявление // Прянишников Б.В. Новопоколенцы. Силвер Спринг, 1986. С. 279.

Литература
Назаров М.В. Хомяков Геннадий Андреевич. Примечания и комментарии // Романов Е.Р. В борьбе за Россию. Воспоминания. М., 1999. С. 300;
Ржевский Л.Д. Памяти Геннадия Андреева (Хомякова) // НРС [Новое русское слово (Нью-Йорк)]. 1984. 18 февраля;
Ржевский Л.Д. Памяти Геннадия Андреевича Хомякова // Русское возрождение. 1984. № 25. С. 182-184.


На страннице текстов Геннадия Андреева один из текстов не его.
А тезки - "Геннадий Андреев. Белый Бурхан"

Мемуарная книга писателя "второй волны" Михаила Корякова

http://e-libra.ru/read/229597-osvobozhdenie-dushi.html
О Михаиле Корякове - http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9A%D0%BE%D1%80%D1%8F%D0%BA%D0%BE%D0%B2,_%D0%9C%D0%B8%D1%85%D0%B0%D0%B8%D0%BB_%D0%9C%D0%B8%D1%85%D0%B0%D0%B9%D0%BB%D0%BE%D0%B2%D0%B8%D1%87

Коряков Михаил Михайлович (5 июля 1911, д. Подъяндинская Красноярского края — 20 августа 1977, Вест-Порт, штат Коннектикут, США) — писатель, публицист, литературный критик. Псевдонимы — М.Конский, М.Ошаров.

Участник Великой Отечественной войны: с начала 1941 года служил в инженерных войсках, а с 1942 года — военный корреспондент армейской газеты.

В 1946 году, работая в Париже в редакции газеты, издаваемой советским полпредством, решил не возвращаться в СССР. С 1950 года жил в Нью-Йорке.
Биография

Родился 05.07.1911 года в крестьянской семье в деревне д. Подъяндинская Конского района Красноярского края, в таёжных предгорьях Саян. Отец, «сибирский пахарь и зверолов», в 1930 году по ходу проведения сплошной коллективизации был посажен в тюрьму.

В 1930 гг. печатался в местных и центральных газетах. Опубликовал несколько пропагандистских брошюр по проблемам колхозной жизни[1].

В 1937—1938 гг. жил в Сочи. Работал в «Курортной газете». В 1939 году стал научным сотрудником в усадьбе-музее Л. Н. Толстого «Ясная Поляна». Печатался в тульской газете «Молодой коммунар». Поступил в Московский институт философии, литературы и истории.

В связи с началом Великой Отечественной войны был мобилизован и направлен на краткосрочные командирские курсы в Московское военно-инженерное училище в посёлок Болшево Московской области[2]. Уже курсантом принимал участие в боевых действиях на оборонительных рубежах Подмосковья. Воспитанному матерью в православных традициях, лейтенанту Корякову пришлось исполнить приказ о подрыве колокольни Иосифо-Волоцкого монастыря, чтобы не дать возможность использования её немецкими снайперами и наводчиками[3]. События и собственные переживания осени 1941 года позднее описал во «Фронтовом дневнике».

Служил командиром роты 35-й саперной бригады на Северо-Западном фронте.

В 1942 году был направлен военным корреспондентом в газету «Сокол Родины» 6-й воздушной армии. В 1943 году представлен к награждению орденом «Красная Звезда»[4].

В мае 1944 года за участие в панихиде, совершенной по патриарху Сергию в одной из церквей близ г. Сарны Ровенской области, его отстранили от должности военного корреспондента и перевели в пехоту.

22 апреля 1945 в бою под Дрезденом Коряков попал в плен. После освобождения американскими войсками оказался в лагере для «перемещенных лиц». Бежал и, добравшись до Парижа, явился в советское полпредство и был принят на работу техническим редактором издаваемой там газеты «Вести с Родины»[5]. В Париже познакомился с Н. А. Бердяевым, Б. К. Зайцевым.

В 1946 году принял решение не возвращаться в СССР. С 1950 года жил в США. В 1952 опубликовал автобиографическую книгу «Освобождение души», состоящую из четырех частей: «Под Москвой», «На Запад!», «Перед войной», «К новой жизни». Много лет сотрудничал с журналом «Русская мысль»[6]. С 1953 года сотрудник Нью-Йоркского отделения "Радио «Свобода», где основал и вёл программу «Россия вчера, сегодня, завтра»[7]. Последнее десятилетие жизни работал над сборником документально-публицистических очерков «Живая история».

Умер 20 августа 1977 года. Похоронен на кладбище монастыря Ново-Дивеево в штате Нью-Йорк[8].
Основные произведения

Освобождение души — Нью-Йорк: 1952

Живая история. 1917—1975 — Мюнхен: 1977

По белу свету — Слово, 1990, № 10

Фронтовой дневник — Знамя, 1992, № 5

Книга пронацисткого русского журналиста из Берлина о его поездках на окуппированные области СССР

Даю только "онли фрэндз".
Потому что малолетние нацисты и постарше воспримут эту книгу как правдивую документальную повесть о жизни на оккуппированных немцами территориях СССР.
Книга лживая.
В ней ничего не говорится об уничтожении евреев.
Ни о зверствах по отношению к гражданскому населению.
Ни об угнанных на рабскую работу молодых украинцах и русских.
Книга интересна для изучения психологии коллаборационистов.
Февр - прототип одного из героев книги Леонида Гиршовича "Вий".
Тоже Николая Февра.
Но в отличии от реального Февра - писателя-эстета.

"К этому «крохотному осколку» мы еще вернемся, а пока воспроизведем рассуждения одного персонажа, писателя-эмигранта Николая Февра, посетившего Киев в качестве корреспондента пронацистской берлинской газеты «Новое слово». Февр выстраивает метафизику «окончательного решения еврейского вопроса», метафизику Холокоста: «Главное — очередное восстание ангелов, все то же извечное богоборчество. Человек восстает на Бога, что совсем не ново. На сей раз он хорошо подготовился. Немцы всегда были на правом фланге человеческой одухотворенности, а человечество с младых ногтей стремилось уничтожить Бога и занять его место. Со времен Адама и Евы. Это в нас заложено. Сооружаем башню до небес то одним, то другим способом. Теперь она зовется “эндлозунг” — не слышали? “Окончательное решение”».

Февр — фигура в романе важная и необычная. Хотя бы потому, что изображен он как человек умный. Жестокий, бесстыдный, но умный. Февр — писатель, которым восхищаются, и, по логике романа, не без основания. Иногда то, что он говорит о писательстве, мог бы сказать сам Гиршович. Например, как и Февр, Гиршович создал свой Киев до или вместо посещения города — из книг. Кроме того, Февр — «амбициознейший стилист» и борец за чистоту русского языка. Февр — талантливый человек, но все его речи напрочь дискредитированы ситуацией и ролью нацистского журналиста, мешающего пропагандистскую ложь с ораторскими фиоритурами.
Февр здесь — обезьяна Набокова3, «Набоков», продавший душу дьяволу, очередной Фауст.
Фауст-фашист.
Учитывая это, следует внимательно отнестись к теориям Февра, в которых, как представляется, главное — утверждение связи «окончательного решения» с немецким духом: как принято думать, немецкий дух наиболее полно отразился в немецком романтизме и в немецкой романтической музыке. А одна из вершин немецкой романтической музыки — вокальные циклы Шуберта, в том числе «Зимний путь», созданный в последний год жизни композитора и пронизанный предчувствием смерти.

«Вагнер — лишь аляповатая декорация того, чем немцы обязаны Шуберту <…> Светлое одиночество в смерти, зимний путь солдата — перед этим меркнет зарево Валгаллы. <…> Только скорбный мажор “Липы” действительно затмевает десять заповедей» — так написал в дневнике другой персонаж, немец, нацист-меломан, но и сам Гиршович словами романного повествователя высказался: «Предстояло переболеть всеми формами немецкого романтизма, чтобы на последней его стадии все повторилось в виде жуткой гримасы». И здесь не столь важны конкретные обстоятельства, эту мысль породившие (исполнение «Оды к радости» Бетховена в оккупированном, полуразрушенном Киеве), сколько осознание трагической связи изначального порыва к свободе с кошмаром нацизма. В конце же романа автор сформулировал, как будто вогнал последний гвоздь в крышку гроба: «…всем ресторанам я предпочитаю “McDonald’s”, потому что в нем немыслим пивной путч». Эта максима равна предпочтению «бездуховного» общества потребления нечеловеческому парению духа, чреватому массовыми убийствами. Все нечеловеческое ведет к уничтожению человека, живого, плотского человека...
Николай Февр — реальное лицо; так как это литератор крайне малоизвестный, позволим себе привести доступные нам фактические данные. В конце 1910-х годов Февр — кадет, был в составе Крымского корпуса. В 1920-е годы в Белграде — редактор русского юмористического журнала «Бух». Во время Великой Отечественной войны действительно был корреспондентом берлинской газеты «Новое слово», в которой регулярно публиковал репортажи из оккупированных городов СССР (Днепропетровска, Киева, Одессы и др.). В 1950 году выпустил в Буэнос-Айресе документальную книгу «Солнце восходит на Западе», где рассказал о поездках по оккупированным фашистами территориям Прибалтики, России и Украины (републикация на сайте http://antisoviet. imwerden.de/). — Примеч. ред."
http://magazines.russ.ru/nlo/2006/79/re41.html


http://lib.rus.ec/b/351609

Текст повести Евгения Дубровина "В ожидании козы"

Очень интересный, хотя и не ровный, прозаик Евгений Дубровин.
Был популярен у "знающих людей" в 70-80-е годы.
Критики о нем практически не писали.
"В ожидании козы" считается его лучшим текстом.
http://e-libra.ru/read/149053-v-ozhidanii-kozy.html

"Он набросился на Вада и стал срывать с него одежду. Вад дрался как тигр, но силы были слишком неравны.

Со мною Ему пришлось повозиться: я был рослее и крепче брата. Мне даже удалось опрокинуть Его на солому, но это была случайность.

Потом Он принес банку с колесной мазью и обмазал нас вонючей жидкостью. Мы были брошены на солому в куриный закуток. Калитку Он закрутил толстой проволокой. Его пальцы смяли проволоку, как солому. Позже я попытался раскрутить ее, но не смог отогнуть даже конец.

В закутке было очень жарко. С одной стороны – стена сарая, с двух – высокая каменная ограда сада. Сверху – клочок неба с раскаленной сковородкой солнца, внизу – горячая солома. Он знал, куда посадить.

– А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а, – затянул Вад.

Он был очень упрямый, мой младший брат Вад. Он мог часами тянуть одну какую-нибудь ноту. Средневековые фанатики не годились ему в подметки. Кто из них смог бы простоять в роднике два часа босым? А мой брат простоял, даже не на спор, а просто так, из упрямства. Для испытания своей воли брат выжег у себя на руке увеличительным стеклом букву «В». Когда рука у него шипела и дымилась, он лишь смеялся страшным смехом. Впервые его упрямство обнаружилось в раннем детстве. Когда Ваду сравнялось четыре года, он неожиданно перестал разговаривать. Перепуганная мать стала таскать его по больницам. Врачи проделывали с Вадом всякие фокусы, но он оставался нем.

Так продолжалось около месяца. Мы уже стали привыкать к мысли, что Вад по какой-то причине сделался глухонемым, как вдруг мой брат опять заговорил. Оказывается, все это время он молчал нарочно: обиделся на мать, когда та вечером не пустила его гулять на улицу.

Из упрямства Вад делал все наоборот. «Перечил», как говорила мать. Например, скажешь ему:

– Пошли в лес.

Вад тут же отвечает.

– Нет. Я хочу на речку.

Так что, если его надо было позвать в лес, то я приглашал на речку, и получалось все, как надо.

Но любимым упрямством Вада было нытье. Он умел ныть часами. Например, ляжет на пол и твердит: «Дай, дай, дай, дай…» или другое какое-нибудь слово – до тех пор, пока человек не выйдет из себя и не кинется на Вада. А тому хоть бы что. От ругани мой брат становился еще упрямее…

Вот и сейчас. Прошло, наверно, уже часа полтора, а брат все тянул:

– А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а.

Мне давно уже надоело, но Вад даже не охрип. И как он мог драть глотку при такой жаре? Удивительно выносливый человек мой брат, хотя ему всего-навсего восемь лет.

Наконец Вад вывел из терпения Его. А у Него были железные нервы.

Он появился во дворе с кнутом.

– Молчать!

– А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а.

– Я кому сказал!

– А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а.

Свистнул кнут. На вымазанной ноге Вада появилась белая полоса.

– Я кому сказал – молчать!

– А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а.

Он стеганул второй раз, точнее. Вад даже не пошевелился.

– Это не дети, – сказал Он. – Это звери.

Хлестать Он больше не стал. Наверно, стало жаль кнута, который пачкался о колесную мазь. Он ушел, бормоча и вытирая кнут пыльным лопухом.

Он – это наш отец."

Другие тексты Дубровина - http://e-libra.ru/author/4197-dubrovin-evgenij.html
Collapse )