August 30th, 2013

Заброшенный сайт "Христиане Святой Земли"

http://www.jerus.co.il/index.html

Некролог создателю сайта - Андрею Шилкову - http://www.portal-credo.ru/site/?act=news&id=67059

03 декабря 2008
КОММЕНТАРИЙ ДНЯ: Гражданин Святой Земли. Памяти Андрея Шилкова

Над входом на иерусалимское кладбище "Гиват Шауль" висит электронное табло, напоминающее железнодорожное. Только вместо времени отправления поездов оно показывает время похорон.

В понедельник, 1 декабря, на нем появилось имя Андрея Шилкова. Во время похорон кто-то грустно пошутил, что он всегда мечтал быть похороненным в пещере с видом на дорогу, и вот, его мечта осуществилась: на кладбище "Гиват Шауль" из-за нехватки места уже не роют могил, но выдалбливают узкие пещеры в склоне горы, откуда открывается вид на главное шоссе, соединяющее Иерусалим с Тель-Авивом.

Шилков родился в 1952 году. В СССР жил, говоря словами Семакова, "непочтенно и растленно" - в юности хипповал, в более зрелом возрасте - участвовал в правозащитном движении: распространял самиздат и даже издавал небольшую подпольную газету (с помощью шрифта из армейской типографии, который он "приватизировал", будучи призван на резервистские сборы). Разумеется, в какой-то момент имя Шилкова оказалось в списке советских политзаключенных.
Collapse )

Старое интервью с Андреем Шилковым

http://www.kolumbus.fi/edvard.hamalainen/docs/chilkov.htm

ХОТИТЕ – СТРОЙТЕ… Я ЖЕ ПОНЯЛ, ЧТО ЭТО БЕСПОЛЕЗНО"



"Верховный Суд РСФСР, рассмотрев протест прокурора, в октябре 1991 года прекратил в отношении Шилкова А. Ю. уголовное дело за отсутствием в его действиях состава преступления. Реабилитация А. Ю. Шилкова проведена до вступления в действие Закона РСФСР от 18 октября 1991 года "О реабилитации жертв политических репрессий", по которому лица, обвиненные по судебному решению в антисоветской агитации и пропаганде, реабилитируются сейчас по заключению прокурора без обращения в судебные органы и независимо от фактической обоснованности обвинения". (Из официального ответа ст. помощника прокурора Республики Карелия Л. А. Лабутина. – "Набат…", 6.12. 91).*

Андрей Шилков в 1982 году был приговорен Верховным судом КАССР к 3 годам лагерей строгого режима и 3 годам ссылки. С 1987 года живет в Москве, участвовал в выпуске самиздатского журнала "Гласность", работал в редакции газеты "Демократическая Россия", сотрудничал с "Русской мыслью".
Collapse )

Статья, собранная из различных материалов, об Андрее Шилкове

О "русских" христианах в Израиле

http://www.jerus.co.il/fateev_lj.html

"Современный Израиль создавался как еврейское государство. Согласно Закону о возвращении, гражданство предоставляется лишь иудеям, либо евреям или их потомкам, не исповедующим никакой иной религии. Поэтому вполне логично, что иудаизм играет огромную роль в жизни израильтян. Впрочем, здесь проживает и немалое количество представителей других религий. Официальные данные израильского правительства указывают, что в стране проживает 142 тысячи христиан, решительное большинство которых составляют арабы. Однако в частных разговорах священнослужители различных христианских общин сообщают, что здесь живет от 100 до 350 тысяч евреев-христиан, большая часть которых прибыла из стран бывшего Советского Союза."

О русскоязычных и ивритоязычных католиках в Израиле

http://www.jerus.co.il/fateev_cr.html

"Чувства, с которыми летел в Израиль, можно, пожалуй, сравнить с ощущениями любителя научной фантастики, который внезапно получил возможность побывать на Марсе. Лишь спустя несколько часов после приземления, оказавшись в маленькой церквушке на горе Кармель, построенной на месте пещеры, где жил библейский пророк Илия, я понял, что это не сон. Впрочем, что заставило меня очнуться, еще не известно. Может быть, объявление при входе в базилику, которое сообщало, что по воскресеньям в приходской церкви, адрес такой-то, в 18 часов совершается месса по-русски. В сущности, именно с этого началось мое знакомство с русскоязычными католиками Израиля.
Collapse )

Письма из Иерусалима русской художницы из Риги в 1939-м году

http://www.jerus.co.il/library/Erenshtein/index.html

ПИСЬМА ТАМАРЫ ДМИТРИЕВНЫ ЭРЕНШТЕЙН

Т. Д. Эренштейн. Начало 1930-х гг.
Еще не в полной мере оцененной является для изучающих историю русских в Латвии книга Б.В.Плюханова "РСХД в Латвии и Эстонии". По ней видишь, какой плодотворной средой являлось студенческое христианское движение, каких талантливых людей оно выращивало и сколько урона нанесли ему латвийские службисты от правосудия, предвосхитившие своими запретительными мерами репрессии советских органов. Сколько многообещающих личностей было загублено!
Collapse )

Впечатления Евгения Чижова от прочтения романа Леонида Леонова "Скутаревский"

Взято из фейсбука Евгения Чижова: "Вот, во внезапном приступе графомании написал, неизвестно для кого и зачем, о нескольких прочитанных летом книгах. Книги и авторы любопытные: Леонов, Горенштейн, наконец, Шукшин. О них обычно пишут люди, сильно ангажированные, с отчетливой внелитературной позицией, я же старался прочитать их непредвзято. Кому интересно, можете взглянуть в разделе "Заметки"
Collapse )

Читательские впечатления прозаика Евгения Чижова о прозе Фридриха Горенштейна

Взято из фб Евгения Соминского:
Летние заметки о книжных впечатлениях - 2

«Зима 53-его года» и «Искупление» Горенштейна. Объединяю в одно, потому что о «Зиме 53-его» писать особенно нечего – это добротная, мрачная производственная повесть, кажется, единственный прочитанный мною за жизнь образчик жанра. Всегда (особенно после потрясающего фильма «Зеркало для героя») интересовало, как и почему работают в шахтах люди, почему не уходят, если гибнут там пачками. Не то, чтобы Горенштейн давал ответы на эти вопросы, да и не очень-то ему эти люди важны, но в шахтерском деле он, безусловно, разбирается и описывает его достоверно и довольно страшно. Только в одном месте и сравнительно ненавязчиво проявляется болезнь его более поздних книг –вмешательство не имеющих никакого отношения к действию третьестепенных персонажей, появляющихся, чтобы высказать, видимо, авторские, часто, мягко говоря, не слишком убедительные мысли. В «Искуплении» эта болезнь расцветает махровым цветом, пожирая то, что еще остается там к концу от сюжета. Но начинается все безобидно: 46-ой год, Украина, конфликт капризной 16-летней Сашеньки с ворующей для нее котлеты в столовой матерью, которую дочь сдает органам. Мать сажают в кутузку, а история сворачивает совсем в другую сторону: соседей девочки, семью еврейского врача, в 41-ом, как только в город вошли немцы, убил завернутым в газету кирпичом другой сосед, айсор (а может, курд или серб, но в городе семью считают айсорами) Шума. Потом он также, кирпичом, убил еще несколько семей еврейских врачей (за что он, здоровый человек, так обозлился именно на врачей, автор сам недоумевает, заставляя недоумевать и читателя). Тела убитых соседей Шума бросил в яму для нечистот рядом с клозетом. Теперь, в 46-ом, он умирает и не может умереть в польском лагере, гния заживо от каких-то немыслимых болезней, а в город приезжает из армии хоронить убитых родителей их сын Август. Вокруг выкапывания по ночам трупов из ямы для нечистот и начинает вращаться всё действие. Раз пять повторяется, что полуразложившиеся тела отца и матери были вымазаны калом. Зато 16-летняя сестра, лежавшая почему-то отдельно,сохранилась нетронутой, как царевна в хрустальном гробу. Под конец автор договаривается до того, что убийца пихал лопатой нечистоты в рот еще живому отцу, - хотя откуда мог узнать об этом вернувшийся сын или кто бы то ни было, непонятно, и не остается ничего иного, как предположить, что это его, автора,фантазия. Вообще все это постепенно начинает производить впечатление какой-то мучительной патологии - в духе самых экстремальных опытов Сорокина. Но у Сорокина патология не претендует ни на что, кроме частного литературного эксперимента, и я никогда не мог понять, для чего человеку, не склонному, в отличие от автора, к мазохизму, читать «Сердца четырех», - тогда как у Горенштейна все происходит под незримым девизом «никто не забыт, ничто не забыто» - то есть обращено ко всем и каждому! Начав читать, чувствуешь прямо-таки священную обязанность домучить эту книгу до конца! Даром что сюжет совершенно рассыпается: забыв про мать, Сашенька с первого взгляда влюбляется в нечеловечески красивого Августа, в него же влюбляется и дочь убийцы Зара, но их наметившееся было соперничество тоже сходит на нет, забывается за ненадобностью. Зато из дыр повествования начинают один за другим лезть какие-то левые персонажи с разговорами о Христе, об Иове, об Иуде, не имеющими к действию абсолютно никакого отношения (да и не то чтобы сильно интересными сами по себе). Заканчивается этот кошмар трактатом о закономерности и случайности, написанным кем-то из эпизодических героев на полях Спинозы. Пока читатель изучает его, гадая, зачем он понадобился, похоронивший, наконец, родителей и успевший еще заделать Сашеньке ребенка Август растворяется в неизвестности. Остальные женские персонажи, пока суть да дело, тоже успели нарожать детей – жизнь продолжается. Вынужден констатировать, что это один из худших прозаическихтекстов, какой я когда-либо читал. Сверхтрагичность темы предопределяет пафос, который должен, видимо, покрыть все недостатки повести, но для читателя, не впавшего в транс от нагнетения ужасов, он их только выпячивает, обостряя несоответствие между чахлой и неловкой фантазией и кромешным мраком реальности.Я вообще не сторонник авральной работы вымысла там, где необходимо документальное расследование. Предыдущую книгу Горенштейна, роман «Псалом», я читал лет 10 назад. Многие поклонники считают этот роман его вершиной, но мое впечатление от него было таким, что следующую попытку знакомства с этим писателем я отложил на декаду: такой же зашкаливающий пафос, небрежная скоропись, очень какой-то неприятный на фоне трагедии, отталкивающий эротизм, сюжетная беспомощность, повторы, комковатая масса плохо увязанного текста, движимая обидой и библейским гневом против совсех сторон окружающего автора антисемитизма. Понятно, что у этой прозы находится уйма поклонников из числа «пострадавших» (или причисляющих себя к таковым), для которых праведное негодование писателя куда важнее литературного качества текстов, - но для меня «Искупление» будет, скорее всего, последним опытом чтения этого «Достоевского 20-ого века», как иногда (но все-таки пока неуверенно, самим себе не веря) называют Горенштейна. Можно по-разному относиться к Набокову, но мне кажется, что после него эту лобовую эксплуатацию достоевской тематики (затяжные разговоры о Христе, Иуде и тп.), оправдываемую трагизмом еврейской истории 20-ого века, невозможно воспринимать всерьез. Ведь и русская и многие другие истории (да хоть китайская) в 20-ом веке – не сахар. Мягко говоря. Но нет, по-моему, более неудачного способа обойтись с исторической травмой, чем использовать ее для оправдания слабой литературы.Э

Впечатления Евгения Чижова от чтения рассказов Василия Шукшина

Летние заметки о книжных впечатлениях - 3

"В самом большом и радостном открытии этого лета признаваться стыдно, - потому что оно у всех на виду, всем прекрасно известно.Но кажется, мало кем сейчас воспринимается всерьез. Рассказы Шукшина. То, что я лишь теперь прочитал их по-настоящему – наглядный пример тотального оглушающего воздействия информационного шума, в котором мы живем, не замечая его, и той изначальной вкусовой дезориентации, в какой выросло мое поколение. Шукшин был для меня автором одного стопроцентного киношедевра – «Калины красной» - и еще нескольких хороших фильмов, а в прозу его я хоть и заглядывал не раз, но все как-то мельком и неудачно, да и слишком давно, задолго до того, как начал пытаться всерьез думать о том, как и зачем пишутся рассказы. К тому же отталкивал прилипший к нему ярлык деревенщика – деревенская проза, при всем уважении, не очень меня интересует. И вот первое открытие – из 30 с лишним рассказов случайно (от внезапного безденежья – оказалась самая дешевая книга вмагазине) купленного в Крыму сборника –«о деревне» были только 4. Остальные – о горожанах в первом поколении, людях,оторвавшихся от своих, уже чужих в деревне и еще – в городе. Чужие люди на ничьей (городской, советской) земле. Не связанные никакой идеологией: советский миф к 70-ым полностью выдохся, а православие, столь важное для писателей-деревенщиков, для героев Шукшина - совершенно чужая материя. Как раз об этом был первым попавшийся мне великолепный рассказ «Гена Пройдисвет» (с рассказчиками ведь еще важно, что подвернется, их надо читать большими горстями, иначе легко упустить главное): массовик-затейник Гена, обиженный равнодушием отдыхающих к своим диковатым песням, залезает на вышку для прыжков и со словами: «Теперь то же самое, но в оригинальном исполнении!», - поет, а затем вместе с гитарой сигает в бассейн. Уволенный, он едет в деревню, где вступает в спор со своим внезапно уверовавшим дядей, чтоб дознаться, в чем ему выгода от новообретенной веры. Религиозный диспут со светящимся кротостью дядей заканчивается, конечно, мордобоем. (Если вы не читали этот рассказ и после моего пересказа у вас не возникло желания прочесть, значит, у нас фатальная разница вкусов и дальше можете не читать). Итак, ни веры, ни «морального кодекса строителя коммунизма» - что остается противопоставить героям Шукшина враждебному окружению города ли, деревни?Только одно: собственное «Я» - иногда ярко выраженное (знаменитые его«чудики»), иногда незаметное и обнажающееся внезапно в истерике, в надрыве (кстати, самом что ни на есть «достоевском»; я посчитал: в трети рассказов кульминационный момент – яростная мужская истерика. А женщины его, большого женолюба в жизни, в прозе кажется, вообще не интересуют. Возможно, потому, что их «я» обычно поверхностно и демонстративно, из его открытия рассказа не сделаешь). Есть люди с хорошим вкусом к музыке, к живописи, у писателя, видимо,должен быть точный вкус к слову, к текстам – у Шукшина же был уникальный, хочется сказать, изысканнейший вкус к людям. Он улавливал их неповторимость там, где другой прошел бы, ничего не заметив. Невзрачные шукшинские герои, даже самые свихнутые «чудики», не похожи на полублаженных персонажей Платонова, почти растворенных в неизбывной авторской тоске, едва отличимых друг от друга, служащих часто лишь пустыми вместилищами для тонкой платоновской печали. Герои Шукшина – обладатели отчетливой, хоть и не всегда сразу заметной индивидуальности, которую готовы предъявить «городу и миру», за которую могут постоять.В них, как и в самих его текстах, нет платоновской мягкости, напротив, Шукшин ценит в своих героях жесткость, агрессивный напор, играющие желваки, способность взорваться. «Вечно недовольный Яковлев», приехав из города в деревню, с презрением относится к деревенским, и отдает им должное только тогда, когда они кидаются на него с кулаками. Да и «чудики» его часто вовсе не блаженные, а унылые, зацикленные мономаньяки («Штрихи к портрету», «Психопат»), и нужно было обладать шукшинским вкусом, чуткостью, чтобы в них вникать. Но вникать стоило (хотя это для меня пока проблема: вникать или выдумывать? Все эти персонажи описаны так, что кажется, выдумать их было невозможно – или все-таки?... Не мог же он знать всю эту толпу людей?!), потому что оказывается,что чтобы рассказ поразил, и запомнился, и захотелось его перечесть, и подумалось, что если такие люди живут, то и ты сможешь, не нужно ни ужасов Горенштейна, ни интеллектуальных пируэтов Леонова, ни даже его же или платоновских стилистических изысков, как я их не люблю, - достаточно неповторимой человеческой индивидуальности, увиденной неповторимым мастером, на стирание которой работает весь внешний мир (нынешний еще успешнее, чем тогдашний), и в различении и сохранении которой, наверное, главная задача литературы, оправдание ее существования."

Михаил Агурский про советских "иудеохристиан" и "сионистов" 70-х годов

Отсюда - http://magazines.russ.ru/studio/2005/9/agu16.html



КАТАЛОГ

Но бьёт тимпан! И над служителем науки

Восходит солнце не спеша.

Николай Олейников

Увольняясь из НИИТМ, я рассчитывал на несколько источников заработка: на всегдашний ВИНИТИ, на переводы для "Гардинашвили", но было и ещё кое-что. У Алексия Остапова была давняя идея. Библиотека Духовной академии имела много иностранных книг, поступавших туда хаотично из разных источников. Литература эта насчитывала почти 20 тысяч томов на десятках языков и была совершенно неупорядочена. Никто не знал, что там есть.

С одобрения Филарета мне было поручено составить каталог иностранного фонда. Я должен был проводить в библиотеке три рабочих дня в неделю. Ездить в Загорск было крайне неудобно, и мне разрешили ночевать в лаврской гостинице. Питался я в столовой для преподавателей. С большим удовольствием принялся я за эту работу сразу после ухода из НИИТМ. Литература была в основном религиозная, философская и историческая.
Collapse )