May 11th, 2013

СМЕРТЬ СУВОРОВЦА - ПОГИБ ПИСАТЕЛЬ ОЛЕГ МИХАЙЛОВ

Оригинал взят у dondanillo в СМЕРТЬ СУВОРОВЦА - ПОГИБ ПИСАТЕЛЬ ОЛЕГ МИХАЙЛОВ
vlcsnap-2013-05-10-01h49m44s195

Я знаю могила конечный ночлег
похитил девчонку Михайлов Олег
поднимем за это последний стакан
с последней бутылкой пойдём на таран.

                                    Сергей Чудаков

Вечером 9 мая получил письмо от товарища - минувшей ночью погиб Олег Николаевич Михайлов, писатель, специалист по литературе русской эмиграции, человек, вернувший в Россию книги Бунина, человек, состоявший в переписке с Василием Шульгиным, написавший биографии великих сынов Отечества - Державина, Суворова, Кутузова и генерала Ермолова. А еще он первым опубликовал стихи своего беспутного и гениального друга - Сергея Чудакова.


Близорукий воспитанник Суворовского училища, которому слабое зрение закрыло путь в Армию. Литератор, до последних дней наивно и яростно утверждавший: "Я не интеллигент! Я - офицер".

3 марта 2013 мы с Владимиром Орловым провели на его даче в Переделкино семь часов. В ночь на 9 мая 2013 дача сгорела вместе со своим хозяином и его бесценным архивом.

Тогда, в марте, вышедший к нам в бесформенном халате цвета камня, Михайлов походил на руины русской помещичьей усадьбы, которую самодур-хозяин некогда воздвиг в стиле готического замка. Михайлов рассказывал нам о человеке, которого он и любил, и ненавидел - о Сергее Чудакове. А больше всего рассказывал о себе. Семь часов длился этот разговор, не самый легкий подчас. Он читал стихи Сержа и плакал. Вскакивал и требовал поднять бокалы за генералиссимуса Сталина. Щурил невидящие глаза и пытливо всматривался в наши лица... Горько это писать, но Олег Николаевич предстал перед нами человеком опустошенным, уставшим жить. Несколько раз, спокойно и без аффектации повторил, что хочет умереть.

Но вряд ли он желал такой страшной смерти. И уж точно, не желал огненной гибели своим архиву и библиотеке. Незадолго до конца нашего визита он потащил меня с веранды, где мы расположились с камерами, вглубь домика - в свой кабинет. Стал показывать книги - вот это первое издание "Темных аллей" Бунина, а это Куприн с авторской подписью, это - письмо Шульгина, Василия Витальевича... Ответив на мой вопрос, сказал, что Александра Ивановича Куприна сейчас (именно сейчас!) ставит выше всех литераторов, из тех, кем ему довелось заниматься...


Как же он любил книги - не только как литературу, но и как материальные предметы! Это было видно по тому, как перебирал он тома своими красивыми старческими руками.

На прощание Олег Николаевич подписал мне грошевое издание своего романа "Час разлуки": "Даниилу - Храни - Жду -"
Теперь он ждет меня там, куда я конечно же попаду, но не тороплюсь попасть. А я буду хранить - память, и тот долгий разговор, запечатленный в нулях и единицах кода цифровой видеозаписи.
[Spoiler (click to open)]

vlcsnap-2013-05-10-02h11m47s123

vlcsnap-2013-05-10-02h12m11s121

vlcsnap-2013-05-10-02h13m28s102

vlcsnap-2013-05-10-02h15m06s77

vlcsnap-2013-05-10-02h15m49s243

О мемуарах Олега Михайлова

У меня есть книга мемуаров Олега Михайлова.
Очень любопытная, хоть и достаточно пристрастная.
Но про неординарных людей - Шульгина, Шаламова, Сергея Чудакова, Дмитрия Ляликова, Константина Воробьева и многих других.

http://www.russkiymir.ru/russkiymir/ru/publications/review/review0019.html

лег Михайлов – современный прозаик и одновременно учёный, который стоял у истоков отечественного изучения культуры русского зарубежья. «Вещая мелодия судьбы» включает «Слово о писателе» Никиты Михалкова, три части, фотоархив, эпилог «Бессонное окно». При всех различиях она продолжает опубликованные ранее автобиографические книги «Час разлуки» и «Пляска на помойке». Взятые вместе они могли бы составить трилогию, охватывающую разные периоды жизни автора. Может показаться, что «Вещая мелодия судьбы» – книга лишь сугубо личная, исповедальная, укладывающаяся в рамки хронологической канвы «жизнь и творчество». Однако этим её значение не исчерпывается: внимательный читатель без труда выделит множество смысловых уровней, условных, насколько это возможно для воспоминаний, сюжетных линий.

Олег Михайлов – человек разносторонний, ещё в пятидесятые годы прошлого века открывавший, по его словам, «огромный материк литературы русского зарубежья». Изучая литературу русской послереволюционной эмиграции, он всегда самоотверженно служил делу возвращения на родину её духовных ценностей. Ведущаяся им исследовательская работа позволила по-новому оценить имена многих писателей, чьи произведения вошли в золотой фонд русской литературы ХХ века: Бунина, Куприна, Мережковского, Шмелёва, Зайцева, Ремизова, Тэффи, Замятина и многих других. Олег Михайлов получил широкую известность не только в нашей стране, но и за рубежом как автор многих книг о русских писателях и полководцах («Поручик Державин», «От Мережковского до Бродского», «Жизнь Бунина», «Жизнь Куприна», «Суворов», «Кутузов», «Генерал Ермолов», «Перевал»).

Хочется отметить важную, можно сказать, знаковую особенность новой книги. «Вещая мелодия судьбы» подобна музыкальному произведению – она также звучит, имеет акценты, эмоционально окрашена, наделена внутренней гармонией и звуковым богатством, включает в себя разные – часто самостоятельные – мотивы и темы. Недаром художник поместил на обложку ноты «Вечерней серенады» Шуберта (любимого композитора Олега Михайлова) и на их фоне как бы выплывающие из прошлого лица близких людей. Здесь «волшебник» и учитель Леонид Иванович Тимофеев, литературовед Пётр Палиевский, русский эмигрант князь Дмитрий Шаховской, друзья, коллеги.

В воспоминаниях выделяются два плана – «внутренний» и «внешний». Олег Михайлов создаёт собственную историю эпохи: мысли о судьбе родины, её советском прошлом, об исторических истоках происходящего не оставляют писателя, тем или иным образом они прослеживаются во всех главах книги. Образно говоря, в ней то сближаются, то расходятся разные течения. Течение центральное – личная тема, «семейная», объединённая с мотивом возвращения к духовным основам, к своим предкам; течение «внешнее» связано с историческими событиями и испытаниями, выпавшими на его долю и долю его близких. Подобный замысел и определяет, думается, эпический и вместе с тем лирический характер воспоминаний, что позволяет отразить не только внутреннюю эволюцию, но и контекст времени – события, повлиявшие на судьбу человека. В главах, представляющих жизнеописание молодого Олега Михайлова, его интерес направлен на подробности быта, обстановку, на воссоздание среды во всех её незаметных мелочах. Они проникнуты ностальгическим чувством – это навсегда ушедшая в прошлое «страна Тишинка», располагавшаяся в самом чреве Москвы, с её двухэтажными бревенчатыми избами, двориками, где по утрам пели петухи и играли мальчишки.

Долгие годы жизнь Олега Михайлова проходила в Институте мировой литературы, которому посвящена глава «Коннозаводческий клуб на Воровского». В ней передана творческая атмосфера, царившая в середине пятидесятых годов прошлого века на заседаниях Отдела русской советской литературы, руководимого Леонидом Ивановичем Тимофеевым. С темой научной работы непосредственно связан вошедший в книгу эпистолярный материал – переписка Олега Михайлова с теми, кто создавал литературу послереволюционного русского зарубежья, с её, по выражению автора, «последними могиканами». Воспоминания представляют собой парадоксальное сочетание не только биографии живого и страстного человека, но и историко-литературного труда, который, говоря языком диссертантов, «вводит в научный оборот» многие не публиковавшиеся ранее документы. Они не порождают диссонанс в рассказе, наоборот, удачно вплетены автором в ткань художественно-биографического повествования. Это переписка с В. Н. Муромцевой-Буниной, которая завязалась в 1957 году (глава «Как всё началось»).

Внимания заслуживает и многолетняя эпистолярная дружба с Борисом Зайцевым (глава «Интуиция родины») – прозаиком, в свои девяносто лет пережившим почти всю «старую» эмиграцию. Не менее ценна переписка с племянницей Ивана Шмелёва Юлией Кутыриной (глава «Душеприказчица Шмелёва»), с князем Шаховским – архиепископом Иоанном Сан-Францисским и с Александром Сионским – литератором и белым офицером, активным членом Русского общевоинского союза и Центрального объединения политических эмигрантов. Несмотря на повышенный интерес «органов» и запрет выезжать за границу, Олег Михайлов почти два десятка лет продолжал «разговаривать» – посредством писем – с этим человеком, о котором в 1969 году в «Известиях» напечатали статью под грозным заголовком «Битая ставка г-на Сионского», заклеймившую позором «предателя» и «махрового антисоветчика».

Всем этим не исчерпывается историко-литературное и источниковедческое богатство книги – тут и литературно-биографические портреты: Василия Шульгина, принимавшего отречение у последнего русского царя, Варлама Шаламова, прозу которого «открыл» Олег Михайлов, Чуковского, Леонида Леонова, Бориса Слуцкого, Сергея Чудакова и многих других, с кем связала автора судьба.

Рассказывая о трагической судьбе Сергея Чудакова (глава «Русский Вийон») – «юрода нашего больного века, соединившего в себе плутовство, талант и сумасшествие», – Олег Михайлов размышляет об уходящей в прошлое советской цивилизации. Он по-новому оценивает устоявшийся миф о поколении шестидесятников: «Кто-то утверждает, что шестидесятники занимались очищением от сталинской скверны "прекрасного нового мира" ленинизма, а кто-то убеждён, будто ими выполнялся в Совдепии заказ на роль вольнодумцев» (с. 154). Но для него ясно другое: под это определение подпадает лишь кучка молодых по тем временам горожан-гуманитариев, с партийными книжицами в кармане или без – не важно, но с обязательным марксистским тавром и высокопоставленными родителями из «домов на набережной», большею частью переселившихся позднее в транзитные подвалы ЧК. По мнению Олега Михайлова, никакого единого поколения не существовало, а «в хрущёвско-брежневской пуще бродили одинокие, помеченные "органами" бизоны, изредка тоскливо трубившие на просеках» (с. 154). И среди них едва ли не самым одиноким являлся поэт Сергей Чудаков. Он был несовместим с «простым советским бытом» и образом жизни, своими стихами отвергал само всечеловеческое существование, находя его пустым и ничтожным: «От "проклятых поэтов" – символистов Верлена, Бодлера, Рембо – протягивается пунктирная линия к сюрреалисту Чудакову» (с. 161).

В главе «Разговоры с Леоновым» читатель переносится в двадцатые годы прошлого века и вдруг замечает, что иногда, в изломе фразы Леонова, вдруг загорается отблеск сурового отошедшего времени. Рассказ переключается на проблему положения писателя той эпохи, которого часто по дурной, даже злой традиции (с легкой руки Троцкого) именовали «попутчиком», на знаменательные встречи с Горьким, на ожесточенную литературную борьбу и недобросовестную критику. Голографически объёмно высвечиваются исторические лица самого высокого политического ранга, звучат их реплики, способные круто изменить или даже сломать литературную судьбу.

Варламу Шаламову посвящена глава «В круге девятом», которая начинается относящимся к 1966 году эпизодом из редакционной жизни издательства «Советский писатель». Тогда Олегу Михайлову было предложено подготовить внутреннюю рецензию на очерки «Преступного мира» Варлама Шаламова. Подробно описываются все перипетии нелёгкой работы по «легализации» Шаламова-прозаика, когда приходилось неизменно «натыкаться на стену»; его стихи тогда уже выходили, хотя и «обкусанные» бдительными редакторами.

Перед нами уникальный в своём роде труд – не только по энциклопедическому охвату и художественному осмыслению материала, но и по своей «мелодической», лирической структуре. Книга написана живо, «читабельно» как для специалиста-литературоведа или преподавателя вуза, так и для студента и просто любителя русской словесности. Язык повествования в полной мере отражает, повторяя слова Гоголя, «живой и бойкий русский ум, что не лезет за словом в карман». В первую очередь это относится к названиям большинства глав и к психологическим характеристикам – одной чертой тот или иной герой обрисован «с ног до головы». Но здесь нет сарказма – это не посмертные изображения ушедших, «душ мёртвых», перед нами предстают живые образы и портреты.

Вместе с тем в книге ярко выражено поэтическое начало. В ней много стихов, лирическим отступлением является, по существу, и эпилог «Бессонное окно». Повествование идёт к концу: доносящиеся до нас последние звуки подобны финальным аккордам «Вечерней серенады», проникнутым тихой грустью и лиризмом. Они звучат и как молитва о сострадании к ближним: «В этот час одиночества и суда над собою мне жаль людей. Жаль друзей, доверяющих мне, преданных мною и меня предающих… И жаль врагов, резких, злых, свой живот положивших на то, чтобы каждую минуту, каждое мгновение быть готовым на удар, полемику, подлог… И жаль простодушных, застенчивых, страдающих от непонимания…» (с. 370)

Очевидно, что «Вещая мелодия судьбы» своей многоплановостью и широтой охвата действительности полностью соответствует феноменальной универсальности и величине личности самого автора, в ней в полной мере воплотился мудрый талант оценивающего пройденный путь писателя, философа и учёного. От природы ему дано умение видеть, поразительная наблюдательность и память. Как бы то ни было, «вещей мелодии судьбы» человека, столь щедро наделённого творческой силой и богатством души, долго ещё определено звучать. Проницательность и наблюдательность, способность работать, работать ежедневно, ежечасно не оставила его. И поэтому пожелаем ему в будущем успеха в научном труде, осуществления всех планов и замыслов. Ждём выхода новых книг. Хочется повторить слова, завершающие воспоминания Олега Михайлова: «До свиданья, до завтрашней встречи!»

Юрий Азаров

Олег Михайлов о Варламе Шаламове

http://shalamov.ru/memory/43/

В круге девятом. Варлам Шаламов
1

В 1966 году в издательстве «Советский писатель» мне предложили рукопись какого-то Шаламова, очевидно, надеясь, что я ее зарублю. Это были и сегодня не оцененные по заслугам «Очерки преступного мира». Прочитав их, я написал восторженную рецензию, которая, увы, никак не помогла изданию. Слишком «неудобной» даже для продолжавшейся по инерции «оттепели» была эта страшная картина преисподней уголовного мира, с которым Шаламов вел неотступную войну. Тогда же завязались наши добрые отношения с этим писателем, без которого я не мыслю русскую литературу XX столетия.
Collapse )

О.Н. Михайлов "ОДИН ДЕНЬ С ШУЛЬГИНЫМ"

О.Н. Михайлов "ОДИН ДЕНЬ С ШУЛЬГИНЫМ"
(Отрывок из воспоминаний)

Мы быши молоды, легкомысленны! и свободны. На дворе стоял 1960 год, очередной год хрущевской оттепели. И я «проиграл» в подкидного дурака приятелю поездку во Владимир. К Шульгину. Приятель мой, Виктор Буханов, сотрудник партийной газеты, узнал, что Шульгина еще в 1956 году выпустили из Владимирского централа. Увидеть Шульгина! Того самого, кто принимал отречение у последнего русского государя и книжками которого «Дни», «1920», «Три столицы» я зачитывался...

И вот, переночевав во владимирской гостинице, мы отправились в дом престарелых, где, по сведениям приятеля, находился Шульгин с приехавшей к нему из-за границы женой Марией Дмитриевной.

Попали мы прямо к завтраку: обитатели спешили с алюминиевыми кружечками в столовую под огромной репродукцией: «В.И. Ленин выступает на Третьем съезде ВЛКСМ». Запомнился худой, в черном монашеском одеянии и скуфейке старик, который вез на коляске старуху с бревноподобными ногами, крича: «Пади! Пади! Княгиня едет!»

Появился администратор, повертел удостоверение приятеля и рассказал, что Шульгин в самом деле жил здесь, но недавно получил квартиру на улице Кооперативной, дом 1. «Я там только что не дралась», - скажет нам позднее о покинутой богадельне Мария Дмитриевна. «А Василий Витальевич?» - «Он вел себя, словно святой...»

Нам отворила дверь маленькая, живая и очень моложавая женщина, и мы оказались в прихожей однокомнатной квартирки. Было слышно, как в комнате что-то быстро возится, и очень скоро появляется старый, но вовсе не дряхлый в свои восемьдесят два года Шульгин - в новом черном суконном костюме и при галстуке. У него сквозящая розовой кожей борода, большой беззубый рот, а глаза, очень близко посаженные, были по-птичьи без ресниц - быстрые и зоркие. А вообще в лице его, в форме головы, - что отмечали и те, кто встречал Шульгина раньше, - проступало нечто лягушачье, от большой лягушки. Нас провели в комнату, усадили за стол, и право же, этот день был совершенно необыкновенным, так интересен, остроумен и молод памятью оказался знаменитый собеседник.

- Я не только верю, что тот мир существует. Я знаю это, - заметил он между прочим и добавил, что все началось с одного трагического эпизода.

Спасаясь от большевиков, Шульгин оставил в России, в пулеметной команде Маркове -°.Н. Михайлов кого полка своего сына Вениамина - Лялю.

- Я не знал, что с ним, и обратился в Париже к одной ясновидящей даме, - говорил Шульгин. - Но я предупредил ее, что хочу проверить ее силу. И попросил описать внешность одной моей незадолго до того скончавшейся родственницы.

Она пользовалась шаром, который освещался особым образом. И вот когда колдунья принялась подробно рассказывать, как выглядит эта женщина, мои сомнения пропали. Мне стало жутковато.

«Откуда вы все это знаете?» - спросил я. «Она сейчас стоит за вашим левым плечом». Я обернулся: никого не было. «Теперь я вам верю», - сказал я и повторил свою просьбу. «Это слишком страшно», - отвечала она через некоторое время. «Страшно? Но я отец, а не мать и выдержу все», -ответил я.

И тогда она, глядя в шар, начала говорить, что мой Ляля находится в одном из сумасшедших домов на юге России. Почему я не догадался тогда подробно расспросить ее, как выглядел этот город, начиная с вокзала и кончая той улицей, где был этот желтый дом! Тогда бы я нашел Лялю. Ведь и моя тайная поездка в Россию в 1925 году во многом питалась надеждой, что я отыщу сына. Я побывал в Киеве, Москве и Питере, а потом описал это в книге «Три столицы». Кстати, в Киеве, загримированный, я смотрел спектакль по роману Михаила Казакова «Падение империи», где играл актер, загримированный под меня...
Шульгин рассказывал так легко и свободно, как будто все это происходило вчера.

- И вот недавно, - продолжал он, - я с помощью Хрущева получил возможность поездить по Украине. И представьте, в Полтаве, в сумасшедшем доме я нашел следы моего Ляли... Он скончался там... Так через много лет я получил подтверждение давнему прорицанию...
Collapse )

Текст романа Зиновия Давыдова "Из Гощи гость"

О книге, упомянутой в мемуарах Олега Михайлова о Василии Шульгине

http://www.lib.ru/HIST/DAWYDOW_Z/smuta.txt

О временах, давно миновавших, повествует эта книга. Москва в те
поры была по преимуществу деревянной, бревенчатой. Красная площадь
называлась "Пожар", район Кропоткинской улицы - "Чертольем",
автомобилей еще не было, по городу летом ездили в колымагах, зимой на
санях, снегу наметало много, и никто не убирал его, потому что в
русском языке еще даже не существовало такого слова "дворник".
Все это совсем не похоже на нашу жизнь, а вот возьмите книгу,
начните читать, и вы отложите ее лишь тогда, когда будет перевернута
последняя страница. В чем же дело, почему так?
В этом и заключено одно из чудесных свойств хорошей книги.
Маяковский сказал:
Через столетья
в бумажной раме
возьми строку
и время верни!
Писатель Зиновий Давыдов возвращает нам время. Он отлично знает
его, видит так, словно сам жил в стародавней Москве. А он наш
современник, и первое издание этой книги вышло в 1940 году, то есть ее
читали ваши отцы, когда им было столько лет, сколько сейчас вам.
Collapse )