April 23rd, 2013

Памяти Гумилёва

Оригинал взят у dbobyshe в Памяти Гумилёва
ВНЕЗАПНО ГОЛОС...


Вид обесточенного монитора
невыносим для меня.
Я ¬– торк!
И тут на лице его монотонном,
северозападном – юговосторг.

По сети сияющей паутины...
Посещаю...
Шасть – и в машинный мозг,
мышью в занавешенные притины,
отомкнувши клавишами замок.

Я брожу, пытаю мой путь и тычу
(методом ошибок и проб)
в нечто почти насекомо-птичье:
эйч-ти-ти-пи, двуточье, двудробь.

И заимствует ум
у зауми то, что
было б Кручёныху по нутру:
даблъю, даблъю, даблъю.
Дот (точка).
Комбинация букв. Дот – ком?
Нет – ру!

И – в некое не совсем пространство,
где ветер – без воздуха, со слезой,
где чувству душно, уму пристрастно,
а с губ не слижешь ни пыльцу, ни соль.

Но так ярмарочно-балаганны
выставляющиеся здесь напоказ
виртуальные фокусники, хулиганы,
стихоплёты и грешный Аз.

Где хватает за полы товар двуногий
с бубенцами,
цимбалами на пальцах ног:
нагие юноши-единороги
и девы, вывернутые, как цветок.

Это – Индия духа? Африка хлама?
Гербарий чисел, которых нет?
Наступающего Армагеддона реклама,
или пародия на Тот свет...

А не это ли часом и есть он самый,
где от счастья смеётся трава, –
Рай?
Или: "Откройся, Сезам", и –
Ад,
где – гумилёвский "Трамвай"?

... Внезапно голос, вне его тела,
запел не о смерти, но о той,
что чайкой в сердце ему влетела
и, тоскуя, мучила красотой.

Незадолго перед концом и,
как бы чуя, что всё – тщета,
эту рыцарскую канцону
На валик с воском он начитал.

Артикулировал, даже выл, и:
"Мне душу вырвали" – он горевал.
Между Ржевкой и Пороховыми
вырыт ров и накопан вал...

Да что они могут, эти власти
против него, стрелявшего львов, –
изгнать? казнить?
Конечно, несчастье...
Но неодолима его любовь.

И да возносится ей осанна!
И пускай оперённо летит строка
по другую сторону
смерти и океана
и, вот оказывается, – через века.

Вспоминает редактор популярной в 70-80-е годы серии "Пламенные революционеры" в "Политиздате"

http://magazines.russ.ru:81/znamia/2013/5/n8.html
Новохатко Владимир Григорьевич — участник Великой Отечественной войны, прошел с войсками Второго Украинского фронта пол-Европы, войну закончил в австрийском городке Баден-Бадене в звании “солдат-шофер”. После войны закончил Ростовское мореходное училище и плавал на Черном, Каспийском и Азовском морях до 1953 года, затем поступил на факультет журналистики МГУ. Работал в литературных отделах журналов “Физкультура и спорт”, “Смена”, в “Литературной газете”, потом редактором публицистики в Политиздате и заведующим редакцией серии “Пламенные революционеры”, по уходе оттуда — заведующим отделом прозы в журнале “Знамя”. Полный вариант мемуаров можно прочитать в Живом Журнале В. Новохатко https://www.livejournal.com/login.bml?ret=1


"Были и другие поводы для застолья, тем более что сотрудников редакции и многих авторов тесно связывали духовное и душевное родство, а также весьма критические взгляды на современность и историю. В этом смысле наша редакция была “белой вороной” в Политиздате. (Единственный человек, с которым у меня были доверительные отношения вне редакции, был завредакцией литературы по международным вопросам Карл Николаевич Сванидзе, с которым мы частенько гуляли в обеденный перерыв в сквере на Миусской площади, беседуя обо всем. Как-то он сказал мне, что по своим убеждениям социал-демократ плехановского толка. В те времена это признание дорогого стоило. Жаловался он и на неодолимую строптивость своего юного сына Николая, никак не поддающегося родительским увещеваниям.)

Хочу сказать о сотрудничестве с Игорем Губерманом, автором знаменитых “гариков”. Он написал нам два романа, но его имя на обложках не значилось.

Первый роман вышел под именем Марка Поповского. Поповский ходил к директору издательства с просьбой поставить на книге имя соавтора — Губермана. Директор не затруднил себя поисками приличного отказа, а прямо сказал, что на обложке достаточно и одного еврея. Впоследствии Губерман в книге “Пожилые записки” (М.: Эксмо, 2002) утверждал, что эта книга написана им полностью.

Не имевший возможности получить какую-нибудь творческую работу, Губерман написал для нас еще один, отличный, роман, вышедший под именем его тещи Лидии Лебединской. Этот роман об Огареве вышел двумя изданиями, что делалось в отношении лучших книг (суммарный тираж 600 000 экземпляров).


Все мы, сотрудники редакции, благодарны судьбе за то, что она свела нас со многими замечательными людьми, авторами серии, обогатившими нас духовно и душевно. Спасибо вам, жившие и живущие! Спасибо и милым самоотверженным женщинам, редакторам и младшим редакторам, взвалившим на себя очень тяжкую ношу работы с авторами и борьбы с разными начальниками. После разгона редакции они ни на шаг не отступили от объективной оценки своей деятельности. Чего не скажешь о некоторых авторах, в том числе о видных нынешних литературных начальниках, стыдящихся своего участия в серии. Один из них, выступая на телевидении с большой передачей о жанре исторического романа, постыдился сказать даже о таких шедеврах жанра, как “Нетерпение” и “Две связки писем”. Зря стыдитесь: для своего времени это было второе по популярности литературно-издательское явление (первым был “Новый мир”). В редакции знали о такой юмористической, но и горькой байке: “Работа редактора похожа на практику врача-венеролога — если не поможешь, значит, ты негодяй, а если поможешь, то при встрече с тобой перейдут на другую сторону улицы”. Не стеснялись говорить о своем участии в серии Аксенов, Войнович, Гладилин, Нежный, Савченко и другие прозаики. Что уж говорить о давно ушедших — Трифонове, Давыдове, Эйдельмане, Славине, которые принесли своим участием в серии славу не только ей, но и себе."