March 9th, 2013

Евгений Попов о Льве Таране

Тема: АЛИК + АЛЕНА. ПРЕД ИСЛОВИЕ
Место жизни, смерти и погребения Льва Тарана – подмосковный Дмитров.
Место рождения – Красноярск.
Год – 1939.
Отец погиб на фронте. Мать-пенсионерка пережила сына.
Вдова Майя служила в Дмитровской санэпидстанции, среди хороших людей, которые и помогли ей схоронить мужа. Она пережила его всего лишь на два года.
Детей у них - хуже, чем не было, единственный ребенок погиб через несколько дней после рождения. Будучи дипломированным врачом-психиатром, поэт самодостаточно зарабатывал на пищу, жилье и водку в московской «скорой».
Автор трех поэтических книг, две из которых вышли в незапамятные времена в Красноярске, а последняя – в «Советском писателе» на излете «перестройки».
Он, несмотря на жуткий быт и кошмарную работу, был абсолютно свободен, отчего не вписался ни в «официоз», ни в «сам-тамиздат», законсервировавшись в виде спивающегося маргинала, «широко известного в узких кругах» своим талантом и добротой, ибо был он решительно беззлобен, что является редкостью не только в нынешние, но и во все без исключения времена… чтобы поэт был мягок и толерантен, а не орал на всех и не мстил городу, миру и близким за то, что он недооцененный гений.
Сюжет «АЛИКА ПЛЮС АЛЕНЫ» пересказать практически невозможно, как невозможно пересказать «Улисса» или «Тропик Рака». На ста тридцати шести страницах машинописного текста этой мастерски сработанной стихоподобной прозы изложено, кажется, все, что следует знать об экзистенции советского человека и его месте в мире перегнившего социализма. Бесчисленные персонажи романа, зеркально отражаясь, кривляясь, слипаясь и раскатываясь, как шарики ртути, рыщут по душной Совдепии в поисках кислорода, идеалов, выпивки и любви. Зато фабула проста до жути: двое из поколения «дворников и сторожей», литераторы, именующие друг друга «Клещев» и «Клопов», по пьянке трахают, а затем СЛУЧАЙНО убивают «честную давалку» по прозвищу Полковничиха, по имени Алена. Отец которой, начальник военной кафедры провинциального мединститута, засадил в тюрягу ее ПЕРВОГО АЛИКА, ее единственную, как она всем рассказывает, любовь.
Лев Таран был мне другом. Мы родились с ним в одном городе и жили на одной улице, носившей имя убиенной революционерки Ады Лебедевой. Он был известный в городе поэт, студент-медик, я – школьник, взявшийся сочинять рассказы. Нас познакомили. Мы подружились.
Шли годы. Дата написания романа 1975-1976, когда и я поселился в Дмитрове, поменяв с его помощью красноярскую квартиру на четвертушку шлакобетонного барака в так называемом «негритянском поселке» завода фрезерных станков.
У нас была своя компания, кучковавшаяся в мастерской Федота Федотовича Сучкова, скульптора, поэта и тоже нашего земляка. Там были люди знаменитые и не очень. Многих из них уже нет в живых. Компания сочиняла, пьянствовала, читала и обсуждала. Кажется, это называется литературной средой.
Лев Таран является прототипом отдельных персонажей моих рассказов, иногда даже фигурирует под собственным именем. В свою очередь я, родившийся в Красноярске театральный художник Владимир Боер, писатель Эдуард Русаков, врач Валерий Царев, масса других друзей, знакомых и собутыльников Льва оказались тем сором, из которого выросли его стихи и проза последних лет.
И я свидетельствую, что если я и видел счастливого человека, то им был Лев Таран, сочиняющий это шоковое, жуткое, непристойное и (не НО, а И) гуманистическое сочинение, впитавшее «все мерзости блуда ея», то есть – советской власти, «власти рабочих и крестьян». Да, да, именно «ея»!
Ибо за всеми этими внешне энергическими похождениями эрудированных тарановских «совков» сквозит тяжелая уверенность персонажей, что и их, и страну, в которой они живут, покинул Бог. А если Бог отсутствует, как учитель, вышедший из класса, то не все ли равно и не все ли дозволено?
Ответ Льва Тарана: НЕ ВСЕ! Герой «Тропика Рака» остается в конце романа с кучей долларов в кармане, персонажи «Алика плюс Алены» – с грузом мерзопакостного убийства на шее...
Лев Таран писал роман, и все у него шло в дело, как у рачительного, мастерового русского мужика - и случайный треп, и прочитанная книга, и цитата, и радиопередача...
А когда закончился роман, закончились стихи, закончилась и жизнь. Больше ему здесь нечего было делать.

Евгений Попов
Москва, 1994-2010

Писатель Евгений Попов о красноярском прозаике Эдуарде Русакове

Эдуард Русаков обладает редким в наше время РЕМЕСЛОМ беллетриста. Редким, потому что при таком подходе к сочинительству, когда выдумка, сюжет, фабула гораздо важнее деклараций, стилевых изысков и психологических умствований, сочинитель тут же оказывается в теплом и денежном стане попсы, чему мы имеем бесчисленное количество примеров, украшенных даже что и звонкими именами. Другой полюс – занудные, «умные», якобы интеллектуальные сочинения, исполняемые большей частию «нарочито противными голосами». Книги, которые читать просто невозможно, но от греха подальше и, чтобы не записали в ретрограды, их нужно непременно награждать различными высоколобыми премиями, для получения которых весьма часто и запускается писательский маховик создателя таких текстов.
Русаков – высококлассный беллетрист. В его рассказах и повестях уже взорвалась плотина Красноярской ГЭС, Христос побывал в Красноярском сумасшедшем доме, что расположен на улице имени Ерофея Хабарова, китайцы заняли правый берег Енисея, неверные жены тщательно планируют убийство своих постылых мужей, но мужья убивают их первыми, могилы на городском кладбище разрываются в поисках забытых сокровищ, скромный врач оказывается незаконнорожденным отпрыском Мао Цзедуна, любящий сын устраивает больной старушке-матери социализм в ее одинокой квартире, Фритьоф Нансен, под руководством похмельного сибирского купца Загадова, стреляется на дуэли с интеллигентным прадедушкой рассказчика: прадедушку оскорбила русофобская, на его взгляд, фраза заезжего знатного норвежца.
Думаю, что по этим сюжетам могло было бы быть снято огромное количество фильмов, сериалов, а книжки Русакова в мягких и твердых цветастых переплетах украшали бы прилавки множества российских книжных магазинов, если бы не одно «но».
Которое заключается в том, что окружающий социум в лице крупных издательств, большинства «толстых» журналов на дух не приемлет творчество Русакова, а в «андеграунд» в виде его новой ипостаси – Интернет-изданий, он и сам идти не хочет.
Почему их не устраивает Русаков – одна из главных для меня загадок современной литературной жизни. Я неоднократно носил его тексты в различные, не будем конкретизировать какие, издания, и почти везде Русаков получал отлуп с мутными словами неубедительных объяснений типа: «Да нет, это НЕ НАШЕ», «никак это не коррелирует с современным литературным процессом», «опоздал твой провинциал» и, наконец, якобы убийственное «да это же беллетристика».
Ну да, как и было сказано, «беллетристика», и что такое ВАШЕ – этот, что ли, секонд-хэнд, заполнивший страницы многих «толстяков»? И что это еще за такой великий процесс, с которым нужно «коррелировать», когда литературная жизнь весьма часто вертится вокруг, опять же, архиважнейших вопросов современной культуры: кто какую премию получил, а также кого из писателей и почему позвал на духоподъемную чашку чая премьер-министр (президент)? И куда опоздал «мой провинциал», на какой такой поезд? Уж не на тот ли, у которого (в широком смысле) «в коммуне остановка»?
Высказываю свои робкие соображения в ответ на эти «почему»:
- это – настоящая литература, чуждо смотрящаяся на фоне многочисленных клонов и имитации настоящей литературы;
- в текстах Русакова, внешне вяловатого, спокойного, неконфликтного человека, есть огромная энергия, противная ВНУТРЕННЕ вялому и расслабленному нынешнему литературному society;
-Русаков, изощренный и образованный куда более многих современных литераторов, тем не менее не погружен в стихию антигуманизма и тотального негодяйства, когда «все позволено». В его текстах ДОБРОТА, он любит своих этих глупых персонажей, как когда-то любил своих сумасшедших пациентов.

Один известный писатель нелицеприятно о кандидатах на Нобелескую Премию от России

Мне в мой почтовый ящик приходит почему-то переписка одного моего знакомого писателя с его друзьями.
В основном, они обсуждают разные статьи из интернета.
Последняя переписка касалась возможных кандидатов на Нобелевскую Премию от России.
Реплика одного из участников переписки мне показалась интересной и я решил нарушить тайну переписки (опустив фио автора этой реплики). (Я с оценками этими не согласен. И от России большее количество нобелиатов можно было набрать за 20-й век, чем список N):
Collapse )

Прозаик Ольга Славникова считает, что главный "нобелиат" от России - писатель Михаил Шишкин

Ольга Славникова считает, что Михаил Шишкин - реальный кандидат на Нобеля: Почему я все-таки поеду на книжную ярмарку в Нью-Йорк

(Запись Славниковой Ольги)

Не потому, что присутствие на ярмарке продвигает мои книги. На самом деле участие в таких событиях практически ничего не дает писателю, если он россиянин. В прошлом году Россия формально была почетным гостем на BookExpo America. А реально мы все сидели и даже что-то говорили в своем углу, на стенде, а ярмарка шла мимо нас, мы были мало кому интересны, меньше всего издателям. Это понятно: западный интеллектуал так настроен против России, что русские книги не покупает из самоуважения, а издатель их, соответственно, не издает.
На самом деле нас, российских литераторов, власть взяла в заложники. Что бы она, власть, ни творила, мы – ответчики. У нас огромные начальные штрафные баллы по сравнению с авторами из любой части света. В глазах западной аудитории мы – часть единого черного целого, страны плохих парней, о которой нечего узнавать больше того, что они уже знают. И привлечь к себе внимание, выйти из игнорируемой зоны можно только одним способом: резким антироссийским высказыванием. Что и сделал Михаил Шишкин.
Не буду анализировать, что Михаил потеряет и что приобретет. На мой взгляд, он реальный кандидат на Нобелевскую премию. Ну, и дай ему Бог. А себя я вдруг обнаружила в ситуации, когда вынуждена оправдываться за будущую поездку в Нью-Йорк. Крайне неприятная, двусмысленная ситуация. Но надо – значит, надо.
Итак, совсем честно. Я, как любой литератор, хочу успеха. И все-таки что-то глубоко внутри меня не позволяет мне присоединиться к «хорошим русским» и заявить, что я, Ольга Славникова, отдельно, а Россия отдельно. Не отделяется. Не могу. Для меня моя Россия существует не умозрительно, а реально. И лучше платить по счетам правящего режима, чем свалить с себя эту ношу. О своей России, ни в чем не виноватой, я буду говорить с теми двадцатью слушателями, которых почему-то занесет на мое выступление в Нью-Йорке. Это надо делать, не упускать никакого случая, потому что сила политических штампов велика, с ними комфортно, быть на стороне добра против зла приятно, да вот только зло в данном случае – это мы с вами.
Участие писателя в книжных ярмарках почти не продвигает самого писателя. Но сам факт его присутствия, какие-то его слова медленно, по сантиметру, продвигают русскую литературу. Мы еще живы – вот единственная хорошая новость, которую мы можем привезти в Нью-Йорк.

Шаламов - Ирине Каневской, 1966

Оригинал взят у laku_lok в Шаламов - Ирине Каневской, 1966
Мемуар Ирины Каневской
Связная Шаламова
Штрихи к портрету



«Мои симпатии, Ира мгновенны – и вечны. В. Шаламов, апрель 1966, Москва» - надпись на обороте фотографии.

Источник: Институт по изучению Восточной Европы при Бременском университете, Германия, Русский архив, FSO 01 215. Фонд Хенкиных.
Весьма признателен за помощь архивисту Марии Классен.