January 21st, 2013

Интервью в крымской газете с прозаиком Леонидом Коныховым

http://kafanews.com/novosti/33019/leonid-konykhov-khoroshaya-literatura-ne-kormit-avtora_2011-09-05
Леонид Коныхов: «Хорошая литература не кормит автора»

С 1964 года писатель Леонид Коныхов бывает в Коктебеле. Он был завсегдатаем знаменитой коктебельской «киселевки». Его карьера, как прозаика, складывалась удачно. Поле выхода первой книжки Л. Коныхов был почти принят в члены Союза писателей, но за отказ в сотрудничестве с КГБ, он подвергся преследованию. Арест, тюремное заключение и потеря здоровья не помешали писателю продолжить работу над новыми произведениями. Несколько раз он лишался своих рукописей, а несколько лет назад произошел пожар, в котором сгорел его дом и пять томов прозы. Благодаря самиздату друзьям удалось восстановить два тома, которые при поддержке поклонников таланта писателя планируется издать в ближайшее время.
Collapse )

Из сборника Леонида Коныхова "Киевские рассказы"

http://magazines.russ.ru/kreschatik/2010/2/ko.html

Леонид КОНЫХОВ
/ Москва /

Леонид Коныхов, с которым я дружу вот уже 45 лет, — коренной киевлянин.
Для него родной город — огромный, удивительный, колоритный, реальный и фантастический мир, в котором возможно всё и происходит решительно всё — и события будничные, и настоящие чудеса.
Коныхов сумел, как никто другой, воспеть свой Город, особенно его окраины, знакомые ему с детства.
Не случайно его книга рассказов, изрядно изуродованная цензурой, но всё-таки, с помощью Виктора Некрасова, увидевшая свет при советской власти в киевском издательстве, называется “Там у нас, на Куренёвке”.
Леонид, родившийся в 1940 году, сохранил в своей памяти и замечательным образом выразил в своей прозе давно ушедшую в легенду киевскую жизнь в период с сороковых по семидесятые годы прошлого века — необычайно пёструю, неизменно бурную, всегда странную для пришлых людей и единственно возможную для видавших виды обитателей древней столицы, со всеми её закономерностями и парадоксами, приметами быта и проявлениями абсурда, жестокостью и сказочностью, будничностью и неизменной красотой, вольнолюбивую, необычайно яркую, звучашую горькой и волшебной музыкой ушедшей эпохи.
По существу, на протяжении полувека Леонид Коныхов создавал свой собственный, очень личный, уникальный эпос.
В прежние тоталитарные времена о публикациях на родине большей и лучшей части коныховской прозы нельзя было и помыслить.
Прозу эту Коныхов нередко читал вслух, своим друзьям и знакомым, а в машинописном виде она была доступна для умеренного количества читателей только в самиздате.
По причине драматических для писателя обстоятельств, именно за самиздат и пришлось Коныхову пострадать, отбывая несколько лет тюремного срока.
Эти трудные годы выдержал он мужественно, с достоинством и честью.
Помог и случай: в тюремной библиотеке оказалась единственная изданная книга Коныхова.
“Своего” писателя на зоне зауважали.
Но заточение стоило ему и нервов, и здоровья, хотя на свободе предпочитал он о сложном своём периоде особенно не распространяться.
Коныхов — один из наиболее значительных представителей киевского андеграунда.
Дружбы и знакомства его были обширными.
Входил он и в круг СМОГ’а.
Особенно важной для него, да и для всех нас, была ежегодная летняя жизнь в Коктебеле, где дружеское общение было всегда радостным и творческим, где посреди безвременья и застоя могли мы надышаться чистейшим воздухом настоящей свободы.
В конце восьмидесятых Коныхов переехал из Киева в Подмосковье.
На закате перестройки появились его публикации в периодике, вышла книга прозы.
Живёт он уединённо, в стороне от столичной суеты и нынешнего разномастного хаоса, каждое лето — по давней традиции бывает в Коктебеле, где его помнят, любят и чтят, постоянно и сосредоточенно работает.
Собрание его прозы — это несколько полновесных томов.
Они ждут издания. Для современных читателей великолепная, долговечная проза Леонида Коныхова станет несомненным открытием.

Владимир Алейников

Из цикла “Киевские рассказы”

Все хорошо, мама

Eкатерину Воронину — Ворониху — ударили бутылкой по голове, и она осталась лежать на траве в кустах. Там любили посиживать и выпивать: на подъеме горы, за бараком, среди высоких стеблей волосатых и жестких растений. И там мужчины чего-то, видимо, между собой не поделили. Скорее всего, самое Ворониху. Такое бывало.
Утром соседка, тоже бедовая женщина, нарезала крапиву для домашнего хозяйства и обнаружила Ворониху, пребывавшую в беспамятстве. Когда “скорая помощь” увезла ее в больницу, Петя Воронин, девятилетний сын Воронихи, сходил на то место, где нашлась мать, а он и не знал, что она всю ночь пролежала на земле. Если б он только знал! Ого… Тогда держись… Да разве у Воронихи чего когда поймешь. Может и загулять на сколько-то дней. Трава не расти.
Collapse )

Рассказ Леонида Коныхова "Мадам Бровары"

Мадам Бровары

Жили-были старик со старухой. Такая опять житейская катавасия, вечно оригинальная.

Вера Августовна Снежко, урожденная Рыжик, и ее муж Мирон Тарасович живут в собственном доме в Броварах. Живут в тихом хорошем месте, где жизнь прекрасно умеет разводить своих чертей тихого омута.
Легко сказать — живут, когда Мирон Тарасович уже умер, скончался простой смертью тихого старичка. Правда, эротические видения и страсти Веры Августовны с этим отнюдь не прекратились. Всю жизнь они живут в теле женщины непотухающим вулканом, бушуют, разрывая сомнительные рамки так называемой морали. Потому и не так важно, жив ли Мирон Тарасович или уже умер; остается любовь — несмертельная штука — и правит свой бал.
Collapse )

Рассказ Леонида Коныхова "Лялька и Люсик"

Лялька и Люсик
В один прекрасный день в густо заросшей части садика, в не по-хорошему ославившемся закутке, где ткала паутину и строила свои козни шпана, встретились трое и присели на тяжелую овальную скамейку, изрезанную ножами. Имена и клички наседали одно на другое, занимая видные места на весь век существования скамейки, скрытой в зеленом и плотном шатре из кустов и молодых деревьев.
Хорошее, уютное место, но люди там мало посиживали, разве что случайные, свои там сидеть не любили. Неповинное местечко дожилось до своей дурной славы под смешки, дзеканье и цеканье жаргона шпаны.
Щипнув листьев барбариса и пожевав кисленького, трое закурили.
Это только так говорится: “в один прекрасный день”. По привычке употреблять готовые, не раз использованные и уже затасканные формы, чтоб не вникать лишний раз и не задумываться. Легко сказать, когда один прекрасный день запоминается на всю жизнь и о нем потом детям рассказывают, увещая дожить до такого дня. Прокофий Филиппович, забулдыга и чародей, насчитывал в своей жизни девять прекрасных дней и на каждый красноречиво загибал натруженный категорический палец; десятого никогда не загибал.
Collapse )

Воспоминания поэта Генриха Шмеркина про литстудию Бориса Чичибабина

http://7iskusstv.com/2010/Nomer11/Shmerkin1.php

"Однажды мы, юные литстудийцы (было же время!) харьковского ДК работников связи и автошосдор – Эдик Сиганевич, Юра Милославский, Саша Верник, я и ещё несколько человек – сидели в конференц-зале вышеупомянутого ДК и ждали Чичмана. Так – каюсь! – с лёгкой руки Эдика Сиганевича, «за глаза», называли мы руководителя нашей поэтической студии – Бориса Алексеевича Чичибабина (Полушина).

Бессменным, бесспорным нашим лидером был пересмешливый, гегемонистый и задиристый Юра Милославский. Невзирая на младость ногтей (когтей), он, в отличие от нас – школьников и техникумовских учащихся, уже зарабатывал себе на хлеб, состоя артистом при труппе государственного харьковского театра кукол им. Крупской. Юный щёголь-щегол с демоническим взглядом и недетским разумением всего, что происходит вокруг, самородок, не имеющий актёрского образования, Юрка блистательно исполнял роль Чёрта – в пьесе Исидора Штока «Чёртова мельница». На сей счёт, в целях снижения пафоса, Юра сочинил трогательное двустишие: «Все кривые и уроды, поступайте в кукловоды!».

Чичибабин задерживался, и Милославский потянул одеяло на себя. Недобро улыбаясь, он взошёл на подиум и – поставленным голосом кукольного Чёрта – огласил нам свою свежесрифмованную пародию на чичибабинское «И нам, мечтателям, дано, / на склоне лет в иное канув, / перебродившее вино / тянуть из солнечных стаканов…».

Борису Алексеевичу шёл 42-й год.

Если мне не изменяет память, Юрина пародия звучала так:

…И Чичибабину дано,

на склоне лет в иное канув,

тянуть прокисшее вино

из бывших солнечных стаканов.

и над росистою травой

среди редисок и фасолей

греметь угрюмою строфой –

корявой, грубой и тяжёлой.

Несмотря на мега-гипер-абсурд последних двух строчек – этой то ли пародии, то ли эпиграммы, мы радостно похихикали, и тут Чёрт прокрутился на каучуковом своём копытце, осклабился и, закутавшись в античную тогу оракула, обратил к нам, плебсу, сакраментальный свой вопрос:

– А понимаете ли вы вообще, кто такой Борис Чичибабин? Разумеете ли, что соприкоснулись с большим русским поэтом, и что имя его ещё погромыхает по свету?"

Некролог Татьяны Чеховой харьковскому поэту Эдуарду Сиганевичу

http://www.proza.ru/diary/mamlakat0256/2010-11-18

Умер Эдуард Сиганевич (1 января 1947 г. - 8 ноября 2010 г.)
"Поэт Милостью Божьей, Истинный Харьковчанин, ученик Чичибабина, друг и собутыльник Лимонова и Мотрича".

"Удивительно устроена жизнь. Можно по иронии судьбы занять президентское или иное какое кресло, грезить о себе как о мессии, а объективно быть разрушителем общественной жизни. А можно служить клерком нижнего звена в трамвайном управлении, о себе помышлять весьма скромно, а меж тем – объективно же – быть властителем умов и духовным светочем.
Есть личности, которые в общественной жизни играют особую роль. Энергетика их такова, а мы скажем, таков их дар, который, как известно, есть поручение, что значение таких людей огромно, хотя они находятся будто бы на периферии социальной жизни. Таким человеком для Харькова, для культуры Украины (а нам кажется, что и для всей русской литературы) является поэт Борис Алексеевич Чичибабин".

Так написал Эдуард Сиганевич о харьковском поэте Борисе Чичибабине, чьим учеником он являлся. В в нем самым удивительным образом уживалась предпринимательская жилка и лиричность поэта. И широта души. А еще умение отстаивать свои внутренние убеждения. Сколько раз его пытались убедить уехать на историческую родину, но он говорил: "Здесь похоронены мои отец и мать, здесь моя родина". А умер, как сказала мне его жена, из-за некомпетентности врачей.
Так и не увидел своей новой книги, которая скоро должна выйти в свет.

Предлагаю его стихотворение, которое он написал памяти поэта Владимира Мотрича, но которое полностью можно отнести и к нему самому...
Collapse )

Стихотворение Эдуарда Сиганевича "Когда господь забрал к себе поэта"

***
Когда Господь к себе забрал поэта,
Не дав и слова за себя сказать:
“Ты в новой жизни, проституткой где-то,
За грех той жизни будешь отвечать.
Ты душу рвал тогда свою на части,
Искал брильянты и любовь в дерьме,
Ты рвал стихи из сатанинской пасти,
И превращал ты их в молитвы мне.
Ты все смешал на том и этом свете,
Законы мирозданья извратил,
Ты выдал всё, что я держал в секрете,
Закат в цветок любимой превратил.
Лишь ты один ходил вниз головою,
Ты притяженьем мира пренебрёг,
Ты каменною сделал мостовою
Небесный свод, взойдя на крест дорог.
Ты сотни раз влюблялся, чтоб стихами
Ещё при жизни побывать в Раю.
Ещё раз, с её дерзкими грехами,
Хочу я душу испытать твою.
Ты овладел, как женщиной, природой,
При всем при этом поклоняясь мне,
В темнице тела ты обрел свободу,
Грехопаденьем равный Сатане.
Теперь же, в новом теле и обличье,
Готовься к страшной с дьяволом борьбе...”
На это всё поэт сказал: “Отлично.
Но первому отдамся я Тебе.”

23 января 1994 г.

Интервью с поэтом и прозаиком Игорем Померанцевым

http://orlita.org/%D0%B8%D0%BD%D1%82%D0%B5%D1%80%D0%B2%D1%8C%D1%8E-%D1%81-%D0%B8%D0%B3%D0%BE%D1%80%D0%B5%D0%BC-%D0%BF%D0%BE%D0%BC%D0%B5%D1%80%D0%B0%D0%BD%D1%86%D0%B5%D0%B2%D1%8B%D0%BC/

"– Да, и середина шестидесятых, причем название говорит о моем отношение к этим стихам. Это стихи не молодого поэта, не юного, а молодого человека, пробующего себя в поэзии. Почему я их включил в книгу? Потому что в них нет самых для меня провальных элементов графоманской поэзии: искренности, сердечности, доброты. Нет их там. Это не поэтический материал вообще. Я перечитал свои старые стихи и понял, что в них – работа над словом, работа над языком, преломление образа. Это настоящее ремесленное училище, да, ремесленное училище поэзии. Вот я сейчас вспоминаю стихи 17-летнего юноши: «Дождь в обрамлении окна повесили на стенку». Молодец юноша. Искал образ, да? Что делать с дождем? Про свою душу забыть. Она никому не нужна, если нет преломления в слове, в образе. Дождь можно повесить на стенку и обрамить. Или, например, я вспоминаю стихи молодого, совсем молодого человека: «Сентябрь болел ветрянкой, сентябрь болел желтухой…» – стихи… знаете, ничего в них особенного нет. Но все-таки это отождествление тела, своей физиологии с природой. Это усилие, ремесленная работа юного поэта. Или другие стихи, тогда же написанные: «Над садом, над стрельчатой крышей / Расставлены звездные знаки. / Ночами вселенная дышит, / Как прежде – как при Пастернаке». Что это означает? Это означает, что очень молодой человек, пишущий стихи, ищет свою поэтическую родословную. Он старается понять свою словесную, а не жизненную биографию. Когда молодые поэты показывают мне стихи, для меня главное – есть ли там прикладная работа: игра ума, воображения, смещение семантики, преломление образа, зоркая оптика. Вот где копошится поэзия, а не в душе нараспашку, будь она неладна.

– И все-таки к верлибру.

– У писателя две параллельные жизни – это его собственная биография и его работа со словами, с языком. Для меня самое главное – вот этот фуганок поэтический, все эти рашпили, надфили, которыми ты обрабатываешь языковую ткань. Работая, ты начинаешь понимать, что Пастернак, к примеру, совершил революцию в русском стихосложении и в пластике русского языка – не только поэтического, а вообще языка. А что можешь ты? Вот Пастернак изменил звучание слова, значение слова в стихотворении. Из-за этого Набоков упрекал Пастернака: мол, он безграмотен. Да он не безграмотен, он просто гений. А гении могут позволить себе всё. И ты начинаешь понимать: «Ага! Вот это и есть язык поэзии! Ошеломляющий язык». Ну а ты можешь что-то предложить своё поэзии или можешь только брать? Так понемногу я понял, что не хочу больше работать в рифмованной стихии, что для меня это потакание чужим стихам и самопотакание. В лучшем случае, можно написать, как у Пастернака. Или как у Мандельштама. И все будут счастливы. А я вот напишу что-то такое, чтобы все были не счастливы или не все были счастливы.

– … «почему они должны быть счастливы»?

– Да, почему они должны быть счастливы? Напиши так, чтобы тебя спрашивали – с возмущением спрашивали: «Почему ты решил, что это стихи?» Это вызов. Это моё любимое английское слово challenge – ну, теперь оно и в русском языке стало популярным. Я его полюбил в 20 лет. И в этом мне помог верлибр, потому что верлибр оголяет поэта. Если ты бездарный поэт – в верлибре сразу видно, что ты бездарный. А если ты рифмуешь а-ля классики, то это может показаться милым, симпатичным, трогательным. Мы до сих пор читаем лестные отзывы о духовных, духоподъемных поэтах. Но всё это – социальная лесть самим себе, социальная жестикуляция – и не имеет отношения к поэзии. Это приобщение к так называемому «высокому», что свидетельствует о полной глухоте по отношению к поэзии. Поэзия совершает много революций, в том числе и революций в отношениях между людьми и в понимании того, что такое культура, и что такое быть культурным."