January 19th, 2013

Из романа Эдуарда Лимонова "Молодой Негодяй" о самоубийстве харьковского поэта Аркадия Беседина

"Конец аллеи оживляется быстродвижущимся темным пятном. Эд видит, что это спешит оттуда от памятника Тарасу человек, но по близорукости не видит подробностей. «Кто это бежит, Боб?» — щурясь, обращается он за помощью к поводырю, который выхваляется стодвадцатипроцентным калибром своих фиолетовых.

— Изя бежит Шлафферман. Охуевший какой-то. На себя не похожий… Очки нужно носить, Эд.

Уже и Эд различает теперь необычно возбужденного старшего сиониста в клетчатой рубашке, расстегнутой на крепкой груди, массивные руки, покрытые рыжей растительностью, обнажены, самосшитые Эдом джинсы из хаки-парусины обтягивают крепкие короткие ноги. С недавних пор Изя начал усиленно заниматься поднятием тяжестей и, широкий и крепкий по природе, еще расширился и укрепился. К битвам готовится Изя.

— Ребята, — говорит Изя, добежав до них, взглатывает воздух и широко разводит руками, как будто собирается плыть брассом. — Аркадий Беседин умер. Покончил с собой. — Изя снимает толстые очки, одно стекло которых пересекает трещина. Оголившиеся глаза с белыми ресницами моргают быстро-быстро.
Collapse )

Иван Ювачев путешествует по Средней Азии в 1907-м году и делится своими впечатлениями

http://www.vostlit.info/Texts/Dokumenty/M.Asien/XX/1900-1920/Juvacev/kurban_jan_datcha.htm

"Путешествие в Туркестан. — Остановка в Ходженте. — Уличный рассказчик. — Еврейский Коканд. — Возвращение мусульманских паломников. — Святые места Ферганы. — Местные сказания о Соломоне. Енохе и Иове. — Странная природа в марте месяце. — Город Ош. — Скобелевская площадка.

В тот самый день, 1 февраля 1907 г., когда я, выехав из Оренбурга, вступил в Азию, умерла так называемая “царица Алая”, Курбан-Джан-датха. Тогда я не имел о ней никакого понятия и сообщение в Ташкенте о ее смерти я пропустил мимо ушей.

Алай входил в программу моей поездки по Туркестану, но поинтересоваться судьбою старой киргизки тогда мне и в голову не приходило. Если есть в Туркестане царственная особа, которая может еще возбудить интерес всякого путешественника, то это, конечно, бухарский эмир. Я и повернул прежде всего в Бухару и уже оттуда, в конце февраля, стал подвигаться по линии железной дороги на восток, к подножью величественного Памира, Посетив попутные города Катта-Курган, Самарканда Джизак, в Черняеве я нанял лошадей и поднялся до Ура-Тюбе, этого яблока раздора между враждовавшими двумя ханствами, Бухарским и Кокандским. [955]

Поинтересовался и Ходжентом, куда я приехал в ночь на пятницу, 22 февраля. Правоверные еще не спали. Тесными группами вокруг сандалов — ящиков с горящими углями — они сидели на кошмах, пряча свои ноги и руки под общим ватным одеялом, и пили свой зеленый кок-чай или потягивали через воду табачный дым чилима. Вся эта картина, залитая фантастическим светом многочисленных фонарей, особенно врезалась в моей памяти. Нигде я, кажется, не наблюдал столько своеобразных восточных обычаев, как здесь, в Ходженте. Между прочим, мне случилось слышать уличного рассказчика-маддаха. С одной стороны базарной площади примыкал ряд чай-хане, где на широких кроватях, покрытых кошмами, важно восседали сарты с большими белыми чалмами на головах и попивали из широких чашек без ручек горячий чай. Часть площади была застлана паласами. На них одиноко стоял уличный оратор и, энергично жестикулируя руками, горячо рассказывал или проповедовал что-то огромной аудитории. В стороне сидел его агент, молодой сарт, и апатично на каждую фразу проповедника выкрикивал: “да!.. так!.. верно!.. дальше!... хорошо!..” Такие поощрительные восклицания, как я потом узнал, считаются в Туркестане необходимыми для публичных ораторов.

Через три дня здесь праздновался сеиль, “праздник весны”, сопровождаемый музыкою, скачками, представлениями в приезжающих на этот случай из России цирках и балаганах. Но главная забава туркестанских туземцев — скачки с козлом, или “улак”. Удальцы-джигиты верхами на отличных скакунах бросались к зарезанному черному козлу, и каждый из них старался захватить его, вырывая от других. Нужны особенная ловкость, сила и отчаянная отвага, чтобы доставить козла на указанное место. Победитель награждался халатом, а мясо козла раздавалось почетным гостям. В ханские времена давали наездникам живого козла, но русская администрация запретила это.

Ходжент особенно хранит древние обычаи. В следующем городе, в Коканде, бывшей столице ханства, русская половина и европейский характер ее жизни давит восточную. Здесь за коммерческой суетой не видно той патриархальной жизни, которую мы воображаем в стране халатников. Даже в роскошном дворце (урда) ханов, среди поэтических садов, устроены квартиры офицеров, прозаические склады, церковь. Все дворцовое место, окруженное стенами и бойницами, занято русскими солдатами. Коканд, как это часто слышишь в Туркестане, стал теперь еврейским городом. Торговля хлопком и шелком притянула сюда множество предприимчивых евреев. Проснулись и древние, собственно кокандские, евреи. Раньше они здесь были в жалком положении. Ограничение гражданских прав [956] простиралось и до внешнего их вида: они не имели права носить чалмы, пестрые халаты, цветные кушаки, ездить верхом на лошади и др.
При русском правлении евреи получили здесь полную свободу, а с приходом из Бухары своих единоплеменников они быстро разбогатели и всю главную торговлю забрали в свои руки."
"Прежде, чем рассказывать что-либо о жизни Махмуд-бека, передам сперва, что я узнал от него и от капитана Аврова о жизни его матери.

Курбан-Джан (жертвоприношение-душа) родилась в 1811 г. среди гульчинских кара-киргизов к востоку от Оша. Ея отец, по имени Маматбай, был заурядным киргизом из рода Мунгыш и не выделялся от своих сородичей ни положением, ни особенным богатством. На восемнадцатом году Курбан-Джан биби Маматбаева, как звалась девицею, была выдана замуж за Кулы-Сад-Ярова, киргиза из рода Юваш.

Надо сказать несколько слов о кара-киргизах. Кроме того, что киргизы делятся на три орды — большую, среднюю и малую, — они еще разделяются на киргиз-кайсаков, или просто “казаков” и кара-киргизов. “Казаки” гордятся, что среди них есть родовитая аристократия. Их ханы и беки составляют людей “белой кости”, в отличие от простых смертных “черной кости”. Кара-киргизы же не имели привилегированного сословия. За их демократизм, за то, что они не признавали разделения на белую и черную кость, “казаки” прозвали их обидным словом кара, т. е. “черные”, “чернь”, и говорили, что они происходят от калмыков. [963]

К истории первого замужества Курбан-Джан примешивают некоторые подробности, которые плохо вяжутся с нашим представлением вообще о мусульманской женщине. Курбан-Джан была просватана еще ребенком, как это в обычае в Азии у разных народов, но познакомилась она со своим женихом лишь в день свадьбы и осталась очень недовольна выбором своих родителей. Курбан-Джан считалась три года [964] номинальной женой Ярова, оставаясь все это время в кибитке отца. Мы привыкли в мусульманской женщине видеть безгласную рабу мужа, в лице же молодой девушки Курбан-Джан представляется самостоятельная личность; она не только не подчиняется своему мужу, но и домогается с ним развода. Все это понятно станет, если познакомимся поближе с бытом киргизской женщины. Обычно в Туркестане мусульманская женщина не пользуется правами. На нее смотрят, как на принадлежность, собственность мужа, приобретенную за деньги. Ее он прячет от постороннего глаза. Если она выходит на улицу, то лицо закрывает черною волосяною сеткою (чимбат) и покрывает себя с головы до пят накидкою в виде халата (фаренджи). Длинные рукава сзади халата спущены до подола и прикреплены один к другому. Получается что-то ужасно безобразное, связанное, закутанное. Киргизка же, напротив, очень самостоятельна и дома и на улице. Она никогда не закрывает лица своего, даже в присутствии посторонних мужчин. Костюм ее очень похож на мужской: тот же пестрый халат на плечах, тот же белый тюрбан на голове, только он повязан несколько иначе, со спуском под подбородком. Киргизка — прекрасная наездница, отличная работница и разбитная женщина в кругу гостей. Случалось, что киргизки выступали и на общественную деятельность."

Виктория Беломлинская вспоминает писателя Виктора Голявкина

http://juliabelomlinsky.spb.ru/pages/prose_vic.htm#9

"У нас с Мишей родилась Юлька. То есть, я её родила, а Миша, купив водку, пошел праздновать это событие в дипломную мастерскую Голявкина. У декораторов мастерские были большие, к тому же находились они во дворе Академии, и войти в них можно было в любое время. Так что там всегда толпился народ. Оказалось, перед Мишиным приходом здесь был Евтушенко, а теперь Голявкин поехал проводить его в Москву и скоро вернется. Евтушенко только что вернулся из Парижа. Там его водили смотреть какую-то абсурдисткую пьесу Ионеско. Она весь Париж восхищала. Но Евтушенко особого восхищения не выразил, а только сказал: «У нас такие вещи давно Голявкин делает, да еще и лучше». Вите очень понравился его рассказ, но неожиданно Евтушенко подскочил к нему сзади и с совершенно неуместным выкриком: «Я понес Голявкина!» обхватил его и действительно некоторое расстояние пронес по мастерской. В это время такси подъехало, и надо было выходить. Вернулся Витя раньше, чем его ждали. Немного расстроенный. Выпил водки и объяснил:

- Вообше, так не очень хорошо получилось. Едем в такси, Женька впереди, я сзади. Я думаю: что вообше он хотел сказать этими словами: «Я понес Голявкина!» Отвратительно звучит. Я говорю: «Женя!», он поворачивается, и я так гениально даю ему в морду! Но он тоже так гениально говорит: «Остановите машину. Витя выходи!» Я вышел."