January 18th, 2013

Видео - от Бреста до Москвы и Сталинграда с кинокамерой

Оригинал взят у fat_heldge в Видео - от Бреста до Москвы и Сталинграда с кинокамерой
плюс очень интересные комментарии бывших солдат армии Гудериана (в том числе фигурирующих на съемке) на разных восточнонемецких диалектах. Но стоит это смотреть и не зная немецкого. Больше всего поражают, в очередной раз, реалии русской деревни. Кстати, солдаты в комментариях отмечают что лучше всего их принимали в Северной Украине и жаль они это тогда не использовали.

Юрий Милославский о легендарном харьковском поэте Мотриче

http://www.chaskor.ru/article/harkov_i_ego_motrich_30645

"Харьков и его Мотрич
Так, предположительно, назовется затеянная нами книга, - а то и двухтомник, куда войдут стихотворения Владимира Михайловича Мотрича (1935-1997) и воспоминания о нем..."

3419. Просьба о помощи. Талдом. Московская область.

Оригинал взят у lenaswan в 3419. Просьба о помощи. Талдом. Московская область.
Получила письмо в Facebook - и дел разных много и было и есть, посмотрела не сразу.
А посмотрев - понимаю что надо выложить в пост, но с каким-то для себя почти отчаянием.



* * *

...Замерзает дом-музей С.А.Клычкова (и с ним наш музей Журавля). Лопнул котёл. За старостью. В музее – уже к минусовой температуре. Заказали новый котёл, но будет он не скоро. Промерзание музея грозит ещё большим обветшанием дома. На ремонт и так постоянно нет денег. Даже новые краска и штукатурка на первом этаже могут отслоиться и посыпаться. Если всё замёрзнет, то не понятно, удастся ли вообще запустить новый котёл до конца зимы. Директор музея Т.А.Хлебянкина обошла всё мыслимое талдомское начальство, МЧС, бизнесменов – просит временно установить электрические обогреватели хотя бы на первом этаже. Но руководство, похоже, решило заморозить музей – он ведь не приносит дохода. Хлебянкиной предложено вывозить экспонаты.

Помогите, пожалуйста! Напишите об этом! Гибнет музей. Это ведь пласт нашей культуры – поэты Серебряного века.

Телефоны Талдомского историко-литературного музея (дом-музей Клычкова – его филиал): (49620) 60582, 60542.

...всего- то обогреватели купить хорошие... вопрос тысяч на 15000-20000 руб я думаю максимум...

* * *


А грусть-печаль-отчаяние моё вот в чём, простите, что прямо так вот в открытую.
  • неужели нет даже в таком активном месте как Талдомский район и окрестности Журки (а знаю точно - есть ведь!) активной группы людей для того чтобы просто собрать средства в общий котёл и купить обогреватели? 30-40 человек по 500 рублей? Да, понятно, у всех не густо... Но ведь это решаемо без обращений в блоги и СМИ, по-моему. Спрошу Олю Гринченко - если возьмётся - дам её контакты тут для желающих скинуться и сама вложусь. Но только если это будет организовано кем-то из лично знакомых на месте.
  • если дело совсем не в обогревателях - а в том что музей не приносит прибыли - опять же, поможет ли именно сейчас и именно так какая-либо движуха в соцсетях? Может проблема совсем не в этом? Ну не знаю, в музее была сама единожды и давно - как раз в Журавлиной его части, - помню что скромный уютный музей. Ну какой и должен быть по моим представлениям личной гордостью посёлка. А если нет, не гордость - то почему?
  • и ещё. Ведь дофигища именно вокруг Журки и Талдома хороших общественных групп и даже когда-то сильных или в перспективе сильных российских НПО. Неужто соцсети сильнее?
В общем просьба о помощи ко мне упала совсем непрямым путём - а вот голос из Журки про музей и про кто готов организовать помощь экстренную и вообще помошь явно нужную долгую - жду. И ещё грущу - кажется мне, что не надо просить блогословия там - где всё можно сделать самим. Просто собравшись вместе. Уж в Талдоме - точно можно.

Гринч, ты в ЖЖ живёшь? Я тебе в FB счас ссылку отправлю, но комментировать лучше в ЖЖ.

Дмитрий Волчек о судьбе писательницы Ольги Комаровой

http://www.svoboda.org/archive/volcheks/latest/16281/16362.html

Чемодан мученицы

В только что отпечатанный 16-й том книжной серии «Уроки русского» вошли все сохранившиеся рассказы Ольги Комаровой (1963–1995). Рукописи Ольга вынесла в чемодане во двор (она жила в Москве, на Парковой улице) и сожгла, уцелело только то, что печаталось в самиздатовских журналах. 15 лет назад я собрал тексты Комаровой и выпустил крошечным тиражом сборник «Херцбрудер», а теперь Олег Зоберн переиздал эту книгу, добавив рассказ «Виолетта», сохранившийся у Олиной мамы.
Рукописи Оля уничтожила, посчитав свое литературное прошлое бесовским наваждением. Жертвой ее религиозности стала и наша дружба, продолжавшаяся пять лет (1984–1989). Здесь надо сказать о том смятении чувств, которое порождала религия в нашей исступленно антисоветской и непомерно богемной компании.
Collapse )

Об Ольге Комаровой из автобиографической повести поэта Александра Бараша

http://magazines.russ.ru/zerkalo/2004/23/ba8.html

"Комарова – крупная, напряженно-размашистая девушка, с ярко-красными губами и косящим взглядом. Писала стихи: “художница и натурщица – в одном кабаке… Она – та-та-та-та-та-та… И я – в живописном рванье…” (лирическая героиня – художница.) Через несколько лет ее имя выплыло в модном независимом литературном журнале, с эффектно-экзальтированными рассказами… и еще через несколько лет она умерла (или погибла).

А пока – мы сходили один раз в кино (“Сталкер”, в Повторного фильма), один раз – в какой-то монастырь (Андроников?)… главное воспоминание – страшно замерзли, окоченение не прошло и в метро, она хлюпала длинным красным носом, мы так и не начали разговаривать… Потом, в числе еще человек пяти-шести, я был приглашен на день рождения. Двухкомнатная квартира (“большая” – проходная, маленькая – как бывает гардеробная полу-комната-полу-шкаф в буржуазных квартирах, по эту сторону то ли мира, то ли времени…), за окном – заснеженные лабиринты пятиэтажек в Измайлово. Мама – типа инженер-из-жэка… с поджатыми губами и опущенными глазами; не выходит из кухни… такая, вероятно, деликатность: многие родители, когда у детей праздник, освобождают квартиру на вечер… ну, а здесь – лояльное, по-своему, обозначение отсутствия, полумера, не без непростоты..."

За танцем – у Оли оскал вбок и постоянные рассказы о брате… Со мной тоже часто случалось, что в похожие моменты относило в какие-то посторонние, совсем не о нас, разговоры (здесь важна не собственно тема – а не-мешание алгоритму развития событий… неизбежность-в-непосредственности… волна, плывущая и наплывающая через обоих, обаяние общности).

Составитель серии "Уроки русского" Олег Зоберн коротко о биографии Ольги Комаровой

Оригинал взят у oleg_zobern в post
Надо бы внести некоторую ясность относительно проекта №16 в «Уроках русского. Вношу –

Ольга Комарова (1963–1995) – автор из круга московско-ленинградского андеграунда. Печаталась в самиздатском «Митином журнале», рижском журнале «Третья модернизация» и других внесистемных проектах. В начале 1990-х обратилась в православие и запретила издавать свои тексты, а значительную часть написанного уничтожила. В конце жизни была сестрой милосердия в сестричестве во имя царевича Димитрия при Первой Градской больнице. Погибла в автокатастрофе, похоронена на территории храма свт. Николая в Подмосковье, село Федоровское.
Collapse )

Еще об Ольге Комаровой

Оригинал взят у oleg_zobern в post
Из "жития" Ольги Комаровой, написанного ее подругами – сестрами по общине:

"Жила при храме, с девушками, которые хотели устроить жизнь по монастырскому принципу. Вставала она рано, много молилась. Однажды во время спевки заснула стоя и упала. Разговаривала с людьми только по делу, иногда обрывала речь на полуслове и уходила: с многословием боролась. В комнату, где жили девушки, никто не имел права заходить, поэтому Ольга не пускала никого без благословения, даже водопроводчиков, когда труба треснула. Даже чтобы крысиную нору стеклом засыпать, а крыс тогда много было, они по кровати бегали".



DSC00885

Рассказ Ольги Комаровой "Грузия" ( начало)

Ольга Комарова
ГРУЗИЯ

Весной 88-го года в длинном наклонном коридоре между станциями метро "пл.Революции" и "пл.Свердлова" поставили автоматы - обычные автоматы, какие всегда стоят в метро при выходе. У них залеплена щелочка для монеты, они пропускают всех, но только в одну сторону - с "пл.Революции" на "пл.Свердлова". Прежде я ходила всегда наоборот и за пять минут до того, как пересадка прекращалась, т.е. около часу ночи. Я никого не встречала там, я шла одна, очень медленно, и там же, а ходу, видела первый короткий сон. Почти каждая моя ночь начиналась с этого коридора. Там было светло и гулко, как в первые часы после смерти. Там был такой твердый пол, что я чувствовала сквозь сон, как каблуки вонзаются в пятки.

Призрак, имеющий национальность - вот диво!.. Потусторонние голоса с акцентом (поверьте!) по эту сторону (добра и зла? или чего?) звучат странно и кощунственно, а я люблю стены - именно за то, что обратной стороны у них нет. Четыре стены - лучше всего - если замкнуть три, то закружится голова, а если больше четырех, то можно вовсе заблудиться. Я люблю церкви. Они все повернуты к востоку - и я не ошибаюсь, я стою лицом куда надо, а Страшный Суд за спиной - как спинка кресла, как теплый плед, накинутый на плечи, как вредная, но сладкая привычка... Коридор же этот - двухстенный (а правая стена - любимая: я всегда жалась к ней и слегка по ней размазывалась, и рукав пальто истрепался, стал тонким и почти прозрачным) - тоже хорош - был хорош, тем хорош, что по нему можно было пройти на "Пл.Рев." - а оттуда мне уже по прямой до "Щелковской". Сейчас так ходить нельзя. Там, правда, есть еще два перехода на "Пл.Рев.", но это совсем не то. Да и незачем они мне - я никуда не езжу.

А если стоять в церкви, то где Грузия? Там... Погодите, не могу сообразить... Справа, кажется. По ту сторону церковной ограды... А у меня правый бок особенно чувствителен, и пальто тоньше батиста... Пальто... Да...

Я москвичка? Да? Господи, какая ей еще нужна Грузия... Я так много времени провела с нею, так долго и страстно унижалась - а потом поняла, что писать от ее имени все рано не смогу - для меня это все равно, что писать по-грузински... Еще раньше я убедилась в том, что заставить ее самое рассказать о себе словами написанными также невозможно. А жаль... Жаль?!
Collapse )

Рассказ Ольги Комаровой "Грузия" (окончание)

В первое время я еще на что-то надеялась. Я делала для Наны все, что было в моих силах, а чтобы не очень раздражать ее своим цветущим видом, занялась изнурением плоти. Я перестала есть мясо и масло, и молоко - одну траву ела. Я ослабела, и... Боже, как измучила меня зелень... Даже кровь едва не изменила цвет... Рискните повернуться раненым боком к лесу - и зеленая свежесть погасит красное. Полтора ведра зеленого вина... А у меня правый рукав так тонок, что ходить по зеленому лесу страшно - можно не выйти, можно по дороге стать елкой...

Я попала в страшную кабалу к погоде. Если на улице было солнечно, - я трезвела, а дождь вызывал тошноту. Мне не надо было бы высовываться на улицу, но как оставить Нану? Нана запрещала мне приходить, но я не слушала... И вот все кончилось...

Нана, Нана, я ни в чем не виновата перед тобой, я больше не русская, я елка... Я не могу продолжать, я запуталась, сбилась с такта, я больна, голодна, мне не удержать пера в руках... Вот и случилось то, чего я боялась - я не помню уже, что хотела сказать... Я задернула занавески, но маленькая щелочка осталась, и мне видна зеленая ветка - я протягиваю руку к ней, и на пальцах сквозь кожу прорастают иголки... Нана! Нана! Очнись. ... Я вижу, как она медленно поворачивается - в тысячу раз медленнее, чем можно предположить...

Только не волнуйся... Я попробую. Еще чуть-чуть...

Вот как все было в тот день...

Я накупила целую сумку продуктов и пошла к ней... Я на улице. Сколько красок, а я без кожи. Нана! Я шептала - Нана! Отдай мне свою кожу, толстую - зачем она тебе - не в Тбилиси же в ней ехать - а уж я сумею должным образом ею распорядиться...

Мне было больно, я давно была в скверном состоянии...

Если б это было безумие, я справилась бы с ним. Безумие предусматривает некоторую несвойственную мне распущенность, оно само - допущение. Очень уж много позволил себе тот, кто свихнулся - душа, душа забыла свое место, забыла, что она не лучше других, столь же больных душ, которые терпят, не бесятся. Со мной - иначе. У меня не было больше души, и разум ушел, оставив меня всю в красках. Слабоумие, а не душевная болезнь - вот что мне досталось (кое-какие чудачества помогают иногда в таких случаях выдать одно за другое, но они происходят от той или иной, или третьей нехватки ума - сами по себе они не родятся). Симуляция сумасшествия, сонная свобода - и та уже давалась мне с трудом. Заторможенность мешала даже хулиганству - я выматерилась бы с наслаждением, да не открывался рот. У вас бывают такие сны, когда вы знаете, что спите, и шутите, веселитесь предерзко?.. Приступы головной боли и тошноты участились - все краски перепутались, но не смешались... Боль - главное, она сильнее мысли... Нана! Хоть бы мне сделаться нечувствительной к боли, как ты...

Нана не открыла мне дверь, а я притащила тяжелую сумку с продуктами. Я только хотела покормить ее... Ее мать уже почти не вставала с постели, ничего не готовила. Они лежали в одной комнате - каждая на своей кровати и лицом к своей стене...

Нана подкатилась к двери в инвалидном кресле, на которое я еще вчера посадила ее, и сделала мне "пр-р-р" в замочную скважину.

Я была в ужасе - значит, ночь она провела сидя. Значит, вечером у матери не хватило сил переложить ее в постель. Я-то понадеялась на нее - поднять Нану и усадить в кресло она не может, а кое-как вывалить ее на кровать ей до этого случая удавалось. Наверно, ей очень было плохо, если Нана до сих пор в кресле... И она не смогла сейчас встать...

Я просидела спиной к двери на резиновом коврике весь день, я стучала в дверь затылком, локтями... Я хотела покормить их, но пришлось тащить сумку обратно... Я в метро, в моем коридоре. Мне тяжко! Здесь нет почти красок - бежевые стены нежны, но столько света! Как будто я не в коридоре, а в луче прожектора.

А слабоумие - оно одушевлено? Все ясней и ясней становится мне, что очертаниями оно напоминает Грузию. Оно делается все злей, настойчивей... Оно поднимается изнутри, как тошнота... А Грузия - пропасть... И черножопый призрак сам не умирает до конца, и мне умереть не дает... Смерть заключается в яйце, надо разбить яйцо, чтобы все умерли... Кажется, мне удастся последнее хулиганство... Я начинаю одно за другим выхватывать яйца из сумки и швырять их в стены. Я в метро, в том переходе... Одна за другим растекаются они по стенам, я размазываю их рукавом, я вся в грязи, в слезах и в восторге, я буйствую напоследок.

Но одно яйцо никак не бьется... Или я совсем уже без сил, или как-то не так бросаю его, но оно отскакивает от камня, как мячик... Я топчу его ногами... Оно скользкое, оно испачкано слизью - весь длинный коридор в этой яичной слизи... Я поскользнулась, упала, проехала на пузе полметра по наклонному полу... Я изрезала руки скорлупой, я не могу больше, мне худо...

Вот так это было. Я теперь почти всегда дома и почти бесстрастна. Только погода, зелень за окошком, да полумертвый грузин отвлекают меня от работы.

Я не знаю, что там с Наной. Иногда она звонит мне - обычно только для того, чтобы пукнуть в трубку или наговорить медленных и запутанных гадостей. Кто убирает за ней и кормит - не знаю.

Мне противна моя работа, но я пишу. Пишу медленно и, может быть, когда-нибудь достигну ясности.

А впрочем...

Больше всего на свете я люблю молчать.

Прощайте.

О первой книге Ольги Комаровой, вышедшей в 1999-м году

"Издание этого сборника нарушает последнюю волю автора, Ольги Комаровой (1963-1995). Ольга не хотела, чтобы ее рассказы, впервые увидевшие свет на страницах тогда еще машинописного "Митиного журнала", когда-либо переиздавались. Она отказалась от всего написанного, настоятельно просила уничтожить рукописи.

Ольга Комарова была первым, в буквальном смысле первым автором "Митиного Журнала". Когда в 1984 году мы собирали пробный номер, надеясь на то, что журнал не будет похож ни на одно из существовавших в ту пору многочисленных машинописных изданий, художник Кирилл Миллер принес небольшую рукопись - рассказ своей приятельницы из Москвы. Это была "Крыса" - первый опыт в прозе двадцатилетней Ольги Комаровой. Рассказ, открывший вышедший в январе 85-го первый номер "Митиного Журнала", стал своего рода эстетическим манифестом издания. Можно сказать, что именно благодаря Ольге журнал состоялся.
Collapse )

ИЗ РОМАНА ЭДУАРДА ЛИМОНОВА "МОЛОДОЙ НЕГОДЯЙ" О ПИСАТЕЛЕ ЮРИИ МИЛОСЛАВСКОМ И О ХАРЬКОВСКИХ СИОНИСТАХ"

«Вымогатель». Внезапно Эд ловит себя на том, что он находит в Мотриче все больше недостатков. Возможно, это нормальный процесс разрушения бывшего кумира? У Эда Лимонова еще сравнительно мало опыта в этом занятии. Впоследствии ему предстоит воздвигнуть для себя и разрушить с полдюжины идолов или больше, но, разумеется, в этот августовский полдень 1967 года, втиснутый между Генкой и юношей Соколовым, Эд этого не знает. Он только думает, наблюдая за коленями Мотрича, прыгающими между горячим черным портфелем умного журналиста Шабельского и горячим черным портфелем харьковского Вознесенского: «Как следует относиться к людям? Есть два основных метода. Первый — испытывать к ним человеческие чувства. Второй — предъявлять к ним требования. Критический метод». Все чаще Эд применяет к Мотричу критический метод. (А что вы хотите, неумолимая необходимость заставляет его быть безжалостным. Без разрушения он не вырастет!)
Collapse )

Стихи харьковского поэта Аркадия Беседина и воспоминания о нем его друга Глеба Ходорковского

http://www.stihi.ru/2012/01/20/9763
"Аркадий Беседин был самым близким мне другом. Думаю, что и я был если не единственным, то самым близким ему человеком. Наша дружба – вместе, в Харькове и врозь - когда я уехал во Львов, продолжалась 15 лет – фактически половину прожитой им жизни. Я должен признать, что общение с ним, как это часто бывает в молодости, развило и сформировало мой интеллект. Философ, поэт, переводчик, свободно владевший тремя языками: английским, немецким и французским, он был обречён сутью своей личности. По-моему, гениальный, как минимум незаурядно талантливый, он не был ни диссидентом, ни поборником справедливости - а всего лишь инакомыслящим. Но это оказалось достаточным, чтобы привести его к
Штамп – мощный снаружи, ранимый внутри – казалось бы похоже, но не то.
Он был безысходно другим
Этот мир был для него чужим – марсианин, вынужденный жить среди людей.
Долг висит на мне больше сорока лет.
Всё никак не писалось о нём, о нас - слишком близко, дорого – и больно.

Самым большим укором было то, что первым про него написал Лимонов в «Молодом негодяе».

Недавно в нашей Гемайнде* выступал поэт- бард из Харькова , известный там и печатающийся не только в Харькове, но и в Москве и в Санкт-Петербурге Лет сорока пяти – пятидесяти. Он пел под гитару, читал свои стихи, Чичибабина, Левитанского. Добросовестно отработал три часа, держался свободно, нашу, небольшую, аудиторию держал.
Я подошёл к нему и спросил, не слышал ли он что-нибудь о поэте Аркадии Беседине.
Нет, не слышал, не знает.
Неужели не только я, но и брат Борис ничего не опубликовал?
Я без надежды влез в Интернет, в ГУГОЛ.
Есть!
Но это были только несколько строк, в воспоминаниях харьковской богемы лимоновского круга, мимоходом - неверная, искажённая, почти неразличимая тень на мокром и мутном стекле.
И – самое главное – они считали, что его стихи пропали, уничтожены!
Взбаламутилось тряское болото совести, и – странно – очистило и разбудило память.
Я познакомился с ним осенью 1951 года в коридоре второго этажа харьковской вечерней школы рабочей молодёжи №3. Не помню названия улицы, которая уходила вправо от остановки трамвая «Площадь Руднева», что за мостом на улице Московской.
Я тогда работал машинистом экскаватора на строительстве харьковского вокзала, и опоздал на урок после смены, а Аркадий прогуливался по коридору в ожидании следующего урока. Перекинувшись парой слов, мы мгновенно сошлись, выяснив, что прежде учились в одной школе, живём неподалеку друг от друга, что нас интересует литература, и что мы оба пишем стихи.
Правда, свои стихи Аркадий считал «отходами производства». Главным была философия. Он приобщил и меня к этому миру – настолько, насколько я смог его воспринять - не обучая, а во время наших бесед, называя имена и объясняя термины. Естественно, я старался подтянуться, подбирал книги, копался в словарях. И если чеканный слог Ницше воспринимался легко, как высокая литература, то «Пролегомены» Канта или Гегель с его, даже по-русски, тяжеловесно и сложно звучащим терминологическим аппаратом, давались с трудом.
Аркадий же уже в 7 классе осваивал немецкую классическую философию.
Впоследствии, приехав ко мне во Львов, он .во время беседы вскользь упомянул, что пытается создать свою философскую систему, и что сейчас занят проблемой временно-пространственного континуума.
Но всё же в нашем общении важнее всего были стихи. Уже тогда, вскоре после знакомства, мы решили создать мистифицированную биографию и сборник стихов якобы французского поэта из плеяды «проклятых» - Жака де Писсуара. Мы как-то не задумывались над тем, кого мы будем мистифицировать – нам просто захотелось это сделать. Биографию мы оставили на потом, но совместно писать стихи не получалось, мы были слишком разными. Подобрали подходящее из прежде каждым из нас написанного, написали по нескольку стихотворений - и на этом наш бедный Жак скончался безвестным..
В шестидесятом году в шуточной эпитафии на мою смерть Аркадий предлагал при встрече на том свете :
….в первые же дни
Мы с тобой допишем Писсуара.
А пока - до скорой встречи.
Жди,
И не забывай о дружбе старой
Аркадий Беседин родился в Харькове, в начале 1934 года, 5 или 7 января . Отец, по рассказам Аркадия, был родом из донских казаков, доктор технических наук, работал, по-моему, в УФТИ. Мать была, кажется, учительницей, по происхождению наполовину француженкой по матери, покойная бабка – француженка. ( Аркадий шутил – Из Роганов, Монпансье и Монморанси…)