January 15th, 2013

Литературные пейзажи российской провинции в журнале "Знамя". Смоленск 1998-й год

http://magazines.russ.ru/znamia/1998/8/ivanova.html

Ситуация на 1998-й год. Ничего нет про фестивали, устраиваемые в начале 90-х поэтом Александром Голубевым.
Ни про Кулемина, ни про Разумовского, ни про Маркова, людей из "смоленского андеграунда"



Вера Иванова

Смоленск, улица Твардовского

К обидам горьким собственной персоны

Не призывать участье добрых душ.

Жить, как живёшь, своей страдой бессонной,

Взялся за гуж — не говори: не дюж.

А. Твардовский

Какой он, литературный пейзаж Смоленщины? Всякий, разный. Но свой, родной, куда уж тут деваться...

О Смоленщине давно принято говорить: исконно русская, многострадальная, терпеливая. Это и впрямь так. Дорогая сердцу каждого россиянина, милая, скромная, много горя и бед вынесшая, дорогая и, увы, бедная, за что очень стыдно.
Collapse )

Литературный пейзаж российской провинции в 1998-м году - Брянск

http://magazines.russ.ru/znamia/1998/6/ivanov.html

Юрий Иванов

Брянск: под сенью Тютчева

и Толстого

Есть в Брянске большая каменная лестница (наподобие Потемкинской в Одессе, но топорней), ведущая от набережной Десны наверх к новому центру. Проходящий здесь, если день не дождливый, может встретить несколько местных литераторов, торгующих книгами, в том числе и своими. Для них это основная профессия, приносящая хоть какие-то средства существования. “От поэта, стоящего на лестнице” — такой автограф на сборнике своих стихов дает покупателю известная в Брянске поэтесса Марина Юницкая. Некогда рядом с лестницей находилось областное отделение Приокского книжного издательства, ныне ликвидированное. Вблизи еще два очага культуры: литературный музей в двухэтажном особнячке (довольно интересный) и в темном подъезде большого жилого дома — местное отделение Союза писателей России, числящее в своем составе примерно два десятка законных членов. Здесь заседает писательское руководство, проводятся собрания, совещания, семинары с обсуждением рукописей молодых авторов. Рядом с правлением — главный в Брянске книжный магазин, в последнее время обедневший, с полупустыми полками. На одном из стеллажей помещаются книги местных писателей — десятка полтора стихотворных сборников, тиражи которых не превышают одной—двух тысяч экземпляров. Перед нами не вся книжная продукция, издающаяся в области. В Клинцах, Новозыбкове — самых крупных районных городах Брянщины — тоже выходят книжки, чаще поэтические. Там же они в основном и распространяются. Но есть и такие местные издания, которые на полки книжных магазинов вообще не попали. Очевидно, их авторам недостало охоты и энергии самолично заняться продвижением своих произведений к читателю. Такова судьба самого содержательного, на мой взгляд, брянского сборника стихов последних лет — “При свете Полярной...” Бориса Непомнящего, предисловие к которому успел написать Лев Озеров. “Внятность, глубина, изящество — очевидные достоинства этой книги... Заповедное слово мастера к читателю”, — заключал свой анализ покойный мэтр. Любопытно, что речь идет о первом сборнике учителя русского языка и литературы, вышедшем на седьмом десятке лет жизни его автора. И, конечно, Б. Непомнящий не состоит в Союзе писателей России. Его никогда ни в какие писательские союзы не звали. И сейчас тоже не зовут.
Collapse )

(no subject)

Как-то на правлении Гуманитарного фонда ко мне подошёл лидер смоленских авангардистов, поэт Саша Голубев, и предложил организовать фестиваль авангардистского искусства в Смоленске. До этого мы ограничивались попытками проникнуть в мероприятия хозяев жизни, чтобы установить там собственный порядок, здесь резко предлагалось стать большими самим. Саша Голубев был из комсомольских начальников города, он выбил местные деньги и задействовал инфраструктуру, остальное было отдано нам на откуп.

Поднимали это три человека: сам Голубев, председатель Гуманитарного фонда Миша Ромм и ваша Поднимали это три человека: сам Голубев, председатель Гуманитарного фонда Миша Ромм и ваша покорная слуга. Со всей страны на пару недель были собраны представители нового искусства, расселены по гостиницам, накормлены по ресторанам и организованы в вечера, дискуссии и семинары. На мне была театральная мастерская, состоящая из застольных спектаклей новой драматургической компании и улаживания конфликтов. А конфликты росли как грибы.

Первый вечер в филармонии мы построили как парад звёзд. Покойная поэтесса Нина Искренко изображала хепенинг, читая стихи «к мужчине» и кидаясь в зал пустыми пивными банками. Потом перешла к иллюстрированию стихов расстёгиванием кофточки, доведя процесс до демонстрации живота и груди.

Вслед за ней Олег Хлебников читал жалобные стихи про то, как русские девки уезжают в Израиль. Авангардистка Ры Никонова с голыми плечами в цветастых колготках и нарукавниках диких цветов читала стихи из одних гласных и одних согласных, дудела в картонную воронку и извлекала из гортани прочие космические звуки.

Потом господин Пригов завопил стихи десятилетней давности, главный полиндромщик страны Бонифаций начал качаться на занавеске, уличный перфомансист Тиль запрыгал по залу с еловыми ветками в зубах. Сочувствующие визжали и свистели, шокированные краснели и хмурились, а филармонические уборщицы в ужасе крестились на столичных гостей, стоя в дверях.

Вечером участников фестиваля ждало помещение дансинга с накрытыми столами. Быстро набравшись на халяву, господа авангардисты бросались к микрофону с ненормативными текстами, русскими народными песнями и обличительными монологами к своим же андеграундным паханам. Тиль завис под потолком на металлических конструкциях, позируя телевидению. Началось битьё бутылок, и два авангардиста вынесли на эстраду на стуле спящего третьего. Тот не то чтобы проснулся, но начал обильно извергать из своего желудка выпитое и съеденное. Корешей это так возбудило, что они начали танцевать вокруг

наиболее пригодных поэтов, молодые трепетные авангардистки распевали матерные частушки и гимн Советского Союза.

Как организаторы, мы с Голубевым больше всего боялись начала битья стёкол, поскольку бюджет фестиваля не был на это рассчитан, и стали агитировать еще держащихся на ногах представителей творческой элиты возложить цветы к памятнику Пушкина. Горстка их таки была доведена до «солнца русской поэзии», путь к которому усеялся нетрезвыми телами, как Куликово поле трупами. Возле Пушкина, несмотря на униженные просьбы телегруппы, авангардисты не сумели выдавить из себя ничего, кроме унылых тривиальностей, восторженного пьяного скотства и глубокой нежности к самим себе.

Как человек, выросший в атмосфере театрального стёба, я была глубоко разочарована. А как мать Петра и Павла, расстроена — я привезла сыновей на фестиваль за свой счёт, чтобы показать им праздник нового искусства.

Ворвавшаяся ко мне в номер администраторша долго орала, что они видели фарцовщиков, проституток, партработников, спортсменов, но такого… такого даже не предполагали.

В ночной оргии не было ни меры, ни вкуса. Какую-то служащую гостиницы поэты закатали в ковёр, какую-то пытались изнасиловать. Драк было не сосчитать. Крали и ломали всё, что плохо и хорошо лежало, одновременно с
  • Current Mood
    sleepy sleepy

Биография отца Даниила Хармса - Ивана Ювачева

http://www.vokrugsveta.ru/vs/article/7247/

"В конце 20-х и 30-е годы прошлого века на улицах Ленинграда — чаще всего на Надеждинской, ныне Маяковского — можно было встретить необычного пешехода: высокого молодого человека в крохотной кепочке (а то и в более странном головном уборе: например, чехольчике от самовара), в бархатной курточке и гетрах. Иногда он выгуливал на поводке таксу с диковинным именем Чти Память Дня Сражения При Фермопилах. Ныне имя этого «чудака», Даниила Хармса, известно всем: несколько поколений детей выросли на его детских книгах, а его стихи, рассказы и пьесы для взрослых изданы стотысячными тиражами, переведены на множество языков, им посвящены десятки научных трудов.

В те же годы по той же Надеждинской улице часто проходил другой пешеход — сухощавый рослый старик с узкой окладистой бородой, Иван Павлович Ювачев. Нередко он отправлялся на заседания Общества бывших политкаторжан. А иногда — в гости к совсем другим своим знакомым, к «недобитым» церковникам.

Эти два человека — Иван Павлович и Даниил Иванович — были отцом и сыном. И жили они в одной квартире. Комната писателя Хармса выглядела так же необычно, как он сам, как избранный им и собственноручно вписанный в паспорт псевдоним: стены, оклеенные розовой бумагой, экстравагантные рисунки Даниила Ивановича и его друзей, ернические лозунги («Мы — не пироги!»), картины художников школы Малевича, фисгармония (Хармс был очень музыкален). А в аскетичной, опрятной комнате Ивана Павловича не было ничего лишнего. Письменный стол покрывали бесчисленные кальки с икон: последние 10–15 лет своей жизни он посвятил серьезному историческому изучению изображений Богоматери.

Биография сына, казалось, только начиналась. А за плечами отца была богатая событиями жизнь. Можно сказать, что прожил он не одну, а несколько жизней..."

Православный писатель Иван Ювачев

Иван Ювачев - биография с "православной точки зрения":
http://vos.1september.ru/article.php?ID=200202905
© Данная статья была опубликована в№29/2002журнала "Школьный психолог"издательского дома "Первое сентября". Все права принадлежат автору и издателю и охраняются. Главная страница "Первого сентября"
Главная страница журнала "Основы православной культуры"
ПУТИ ГОСПОДНИ НЕИСПОВЕДИМЫ
Трудный путь к свету веры
Судьба одного революционера – писателя И.П. Ювачева-Миролюбова
В древности говорили, что вещи, подобно людям, имеют свои судьбы, свои истории. Это можно в полной мере отнести и к книгам. В том числе к книгам о православной вере. Ведь писать о Православии способен только тот человек, для которого эта вера является предметом первостепенной важности. Тем, ради чего этот человек живет и в чем видит смысл своей жизни. Причем часто судьбы таких авторов оказываются не менее интересными и поучительными, чем их книги.
Современным православным людям хорошо известны имена таких церковных писателей, как С.Нилус или Е.Поселянин, произведения которых в настоящее время переиздаются и пользуются неизменным спросом среди верующих читателей. Но этими двумя именами список церковных писателей-мирян отнюдь не исчерпывается. О творческом наследии и удивительной судьбе еще одного церковного писателя, современника упомянутых выше, сейчас и пойдет речь. Впрочем, начну с небольшого вступления. Возможно, оно объяснит причины моего обращения к творчеству именно этого человека.

...Дедушка мой был заядлым книгочеем. Поэтому частенько приносил из библиотеки произведения русских классиков, а также книги, посвященные истории нашей страны. Читались они всей нашей семьей. Так вот, как-то раз он принес двухтомник воспоминаний революционерки Веры Фигнер, озаглавленный "Запечатленный труд". Именно в этих книгах и прочла я историю о молодом революционере-народовольце по фамилии Ювачев. И настолько удивительной была эта история, что осталась она в моей памяти на долгие годы.
Прошло несколько лет. И вот как-то раз при разговоре с одним знакомым филологом я упомянула об этом самом Ювачеве. Собеседник оживился. "А уж не был ли он отцом поэта Даниила Хармса? У него ведь настоящая фамилия была – Ювачев. А "Хармс" – это псевдоним".
А потом были еще две встречи. Сперва – с рассказом из чудом сохранившейся у одной старенькой архангельской монахини подшивки дореволюционного журнала "Душеполезное чтение". Рассказ был из жизни насельников мужского монастыря и назывался "В трапезной". Подписан он был фамилией Миролюбов. А между прочим, тот самый Ювачев, о котором упоминала в своих мемуарах В.Фигнер, писал книги и очерки именно под таким псевдонимом – Миролюбов. Позднее в руки мне попал сборник рассказов о православных монастырях, выпущенный в 1998 г. издательством "Лествица". Озаглавлена та книга была: "Между миром и монастырем". На обложке значилась фамилия автора – И.П. Ювачев (Миролюбов). Так какая же связь могла быть между революционером-народовольцем и автором рассказов из монастырского быта? Или все-таки то были два различных человека-однофамильца?
Нет. Это был один и тот же человек. Автором книги "Между миром и монастырем" был именно тот самый народоволец Ювачев, о котором говорится в воспоминаниях В.Фигнер. И для того чтобы человек, взявший в руки эту книгу, смог увидеть в ней не просто сборник рассказов о монастырской жизни, а нечто большее, стоит рассказать, как же случилось, что революционер Ювачев стал церковным писателем Миролюбовым.
Collapse )

Из книги Ивана Ювачева "Паломничество в Палестину"

ГЛАВА 35. ИСТОРИЯ КРЕСТНОГО ДРЕВА
Ночь страстей Христовых. – Нагрудные христианские знаки. – Путешествие в Крестный монастырь. – Как Лот искупил свой грех. – Грузины в Палестине. – У Гроба Господня. – Стена плача иудеев. – Остатки Израиля.

В ночь священных воспоминаний гефсиманской молитвы Спасителя, Его предания и человеческого суда над Богом, в эту ночь с четверга на пятницу страстной недели, обыкновенно многие из русских паломников бодрствуют на Голгофе и с великим воодушевлением читают акафист страстям Господним. Хотя Спаситель наш в эту трудную для Него ночь и просил Своих учеников бодрствовать и молиться с Ним, но я лично не мог преодолеть своей усталости после долгой всенощной службы с чтением двенадцати евангелий и пошёл немного отдохнуть в гостиницу. Однако, рано утром, я опять уже был на Голгофе, где всё ещё толпилось множество русского народа. В Великую пятницу не полагается Литургии, и отсутствие этого главного христианского богослужения здесь очень заметно в знаменательный день смерти Господа. Чувствовалась в народе потребность в более выразительном богослужении, чем положенные «часы». Припав к отверстию Креста Господня и прикоснувшись рукой по общепринятому обычаю к священной скале, я вышел из храма Воскресения и направился к русским постройкам.
Collapse )

Маша Арбатова про Фестиваль Авангардного Искусства в Смоленске в 1991-м году

Отсюда - http://knigi-chitaty.ru/read/130928/page-s_1.html

"Как-то на правлении Гуманитарного фонда ко мне подошёл лидер смоленских авангардистов, поэт Саша Голубев, и предложил организовать фестиваль авангардистского искусства в Смоленске. До этого мы ограничивались попытками проникнуть в мероприятия хозяев жизни, чтобы установить там собственный порядок, здесь резко предлагалось стать большими самим. Саша Голубев был из комсомольских начальников города, он выбил местные деньги и задействовал инфраструктуру, остальное было отдано нам на откуп.

Поднимали это три человека: сам Голубев, председатель Гуманитарного фонда Миша Ромм и ваша покорная слуга. Со всей страны на пару недель были собраны представители нового искусства, расселены по гостиницам, накормлены по ресторанам и организованы в вечера, дискуссии и семинары. На мне была театральная мастерская, состоящая из застольных спектаклей новой драматургической компании и улаживания конфликтов.
А конфликты росли как грибы.

Первый вечер в филармонии мы построили как парад звёзд. Покойная поэтесса Нина Искренко изображала хепенинг, читая стихи «к мужчине» и кидаясь в зал пустыми пивными банками. Потом перешла к иллюстрированию стихов расстёгиванием кофточки, доведя процесс до демонстрации живота и груди.

Вслед за ней Олег Хлебников читал жалобные стихи про то, как русские девки уезжают в Израиль. Авангардистка Ры Никонова с голыми плечами в цветастых колготках и нарукавниках диких цветов читала стихи из одних гласных и одних согласных, дудела в картонную воронку и извлекала из гортани прочие космические звуки.

Потом господин Пригов завопил стихи десятилетней давности, главный полиндромщик страны Бонифаций начал качаться на занавеске, уличный перфомансист Тиль запрыгал по залу с еловыми ветками в зубах. Сочувствующие визжали и свистели, шокированные краснели и хмурились, а филармонические уборщицы в ужасе крестились на столичных гостей, стоя в дверях.

Вечером участников фестиваля ждало помещение дансинга с накрытыми столами. Быстро набравшись на халяву, господа авангардисты бросались к микрофону с ненормативными текстами, русскими народными песнями и обличительными монологами к своим же андеграундным паханам. Тиль завис под потолком на металлических конструкциях, позируя телевидению. Началось битьё бутылок, и два авангардиста вынесли на эстраду на стуле спящего третьего. Тот не то чтобы проснулся, но начал обильно извергать из своего желудка выпитое и съеденное. Корешей это так возбудило, что они начали танцевать вокруг на битых стеклах и извергнутом.
Пожилые литературоведки тащили в номера наиболее пригодных поэтов, молодые трепетные авангардистки распевали матерные частушки и гимн Советского Союза.

Как организаторы, мы с Голубевым больше всего боялись начала битья стёкол, поскольку бюджет фестиваля не был на это рассчитан, и стали агитировать еще держащихся на ногах представителей творческой элиты возложить цветы к памятнику Пушкина. Горстка их таки была доведена до «солнца русской поэзии», путь к которому усеялся нетрезвыми телами, как Куликово поле трупами. Возле Пушкина, несмотря на униженные просьбы телегруппы, авангардисты не сумели выдавить из себя ничего, кроме унылых тривиальностей, восторженного пьяного скотства и глубокой нежности к самим себе.

Как человек, выросший в атмосфере театрального стёба, я была глубоко разочарована. А как мать Петра и Павла, расстроена — я привезла сыновей на фестиваль за свой счёт, чтобы показать им праздник нового искусства.

Ворвавшаяся ко мне в номер администраторша долго орала, что они видели фарцовщиков, проституток, партработников, спортсменов, но такого… такого даже не предполагали.

В ночной оргии не было ни меры, ни вкуса. Какую-то служащую гостиницы поэты закатали в ковёр, какую-то пытались изнасиловать. Драк было не сосчитать. Крали и ломали всё, что плохо и хорошо лежало, одновременно искренне представляясь национальным культурным достоянием."

Из книги Маши Арбатовой. Мне сорок лет.