January 22nd, 2012

Николай Климонтович о Владимире Галкине

Из книги " Далее - везде" Вагриус 2002 :

" В подвальчике этом собирались еженедельно по средам десятка два юнцов и девиц, читавших друг другу свои сочинения в стихах и прозе, но захаживали и свои подвальные мэтры, все почему-то с фамилиями, позаимствованными у русской фауны: Белкин, Зайкин, Галкин...
Совершенно не помню, что читали там мальчики и девочки - какие-то стишата и рассказики, вполне ученические и невыразительные.
Но МЭТРЫ делали кое-что действительно примечательное, и их тогдашние вещи, коли их сейчас откопать, многое рассказали бы о том времени.
Помню, Белкин сочинял что-то в прозе, реалистическое и душное, и мне даже сейчас помнится рассказ о том, как мать послала малолетнего сына стоять в очереди за постным маслом.
То есть задолго до всякого концептуализма Кабакова и Сорокина этот самый Белкин описал сам феномен советской очереди, ее, так сказать, физиологию, даже сильнее - ее морфологию, если угодно.
Другой персонаж тех лет по забытой мной фамилии был классическим и умелым литератором на все руки: писал венки сонетов, акростихи, палиндромы, но мне запомнился один из его рассказов, как будто предсказавший много позже Виктора Ерофеева, о страстной и трагической любви записного онаниста к туалетной бумаге в каком-то режимном учреждении...

Но самым ярким был прозаик Володя Галкин, который еще в те годы дал замечательные образцы густой мистический и эротической прозы, во многом напоминающую мамлеевскую, но более орнаментальную и цветущую и без мамлеевских неоригинальных аллюзий на знаменитую дореволюционного издания немецкую книгу по сексопатологии начала века, единственно тогда доступную в Союзе в этом жанре.
Галкинские рассказы мне хорошо помнятся: скажем о любви героя к пантере из зоопарка, и если бы он не был так болезненно осторожен и печатался уже тогда за границей, конечно у него сейчас было бы имя.

Не будь у меня опыта жизни в этой среде, я не понимал бы столь отчетливо, как многое в литературной карьере зависит не от таланта и трудолюбия, но от связей и случая. В конечном итоге очень многое из того, что позже, во дни отмены цензуры, стало продаваться как новое, было предвосхищено раньше в подвалах и катакомбах российской словесности. От этого ничего не осталось, имена позабылись и рукописи истлели, не попав в архивы Литературного Музея.
Это и есть отбор, вполне дарвиновский, в котором побеждает более молодой, молодой и напористый. Им же, обитателям подполья, вовсе не знакомым с законами литературного
рынка, казалось тогда, что все что ни есть на свете обеспечивается даром и вдохновением, а все что ни есть в них самих - ими же и оправдывается.
Эта архаичная романтика, губившая не только французских "проклятых" поэтов, но похоронившая и бездну местных одаренностей, кажется, окончательно вышла из моды.
Но в те годы русская Литература с успехом заменяла веру, а служение ей требовала своего рода столпничества.
Конечно, этим монахам от словесности не хватало витаминов в прямом и переносном смысле, но не будем забывать, что имя им легион и это они своими скромными дарованиями унавозили почву на которой потом все-таки кое-что взошло.
С другой стороны, не во всем виноваты их ограниченность, провинциализм и ригоризм: в наземной литературе тогда шла нешуточная борьба за место у корыта, и, помнится, я уже в те годы сформулировал универсальное простое правило: если вас зовут на какое-то совещание молодых писателей, будьте покойны - касса находится в противоположной стороне".

Владимир Галкин. "Вечера Паши Мосина"

 
    Владимир Галкин

    Вечера Паши Мосина

    Я прошу вас только об одном: никому не рассказывать эту историю. Зачем это нужно, чтоб потом ходили всякие разговоры? Да и вообще... Я же знаю, как это у нас делается. Туда-сюда, заинтересуются, выводы выведут, да кто, да зачем...
    А я не хочу акклиматизироваться. А если даже и не это, так всё равно автобиография будет испорчена. И все мои взносы, и чистая карточка в райкоме — всё будет испорчено.
    Я живу тихо и без шума ем хлеб. А эти вечера — моё личное дело...
    Так и давайте тоже тихо, вполуха. А после моего рассказа — чтоб всё забыть. Как у Чапаева: наплевать и забыть.
    Ну, ну, я вам всем верю, вы хорошие люди.

    Так вот. Эти мои вечера... Эй, вы, перестаньте записывать, уберите, пожалуйста, бумагу! Вы что, тоже потом будете делать выводы? А! Вот так будет лучше. И потом — не надо ничего запоминать. У вас такие туманные, запоминающие глаза... Вы лучше уйдите, товарищ.

Collapse )

Владимир Галкин. "Парк культуры имени отдыха"

 
    Владимир Галкин

    Парк культуры имени отдыха
    (тихое повествование в микроновеллах)

    Я посещаю Хитровку, как баню или, бывало, Третьяковку. В рифму вышло, но это нечаянно, а смысл: каждую неделю. Так завещал граф Толстой. Как-то очищаешься. То же самое и кладбище.
Collapse )