September 10th, 2010

Рассказ Зуфара Гареева. "Аленький цветочек".

АЛЕНЬКИЙ ЦВЕТОЧЕК

У нас в последний день практики не было. На завод, сказали, не поедете — будем благоустройством террито­рии заниматься.
Ну вышли, группами. У нас: я, Фомка-Шпиндель, Аленький Цветочек, Бельмондо и Челентано. Отнесли но­силки битого кирпича, Фомка говорит:
Collapse )

Андрей Немзер о Зуфаре Гарееве.

http://magazines.russ.ru/novyi_mi/redkol/nemzer/nemze027.html

"Так, “пэтэушная чернуха” становится исходным материалом для “Аленького цветочка” (рассказ вошел в маленький сборник Гареева “Про Шекспира”, изданный “Московским рабочим” в 1990 г.), а “чернеющие” мотивы повести о школьниках внятны в “Каникулах” (“Новый мир”, 1990, № 8).
Гареев умело имитирует чужое мировидение, читателю может показаться, что он контактирует со знакомым и понятным, — на самом же деле имитация чревата травестией, повторение апробированных ходов — скрытой иронией над старыми решениями. И психологизм, условно говоря, трифоновской школы, и обращенность “деревенской прозы” к бытийственным константам, и антипсихологизм нового натурализма растворяются в воздухе несфокусированного повествования — вроде бы о чем–то, а приглядишься — вовсе не о том: не о деревне и городе, не о чиновниках и чудаках (рассказ “Про Шекспира”), не о проблемах молодежи, которой себя девать некуда. Эти определения через отрицания, иногда данные лишь намеком, — роковая и не всегда выигрышная особенность прозы Гареева, как, впрочем, и любого писателя, одновременно мечтающего о новом слове и не желающего (это важнее, чем просящееся на язык: не способного) забыть, что “все слова сказаны”."
Collapse )

Поэт-"русофоб" Яков Зугман.

По поводу русско-еврейских разборок справедливо как-то выскаэался мой приятель граф Хортица в посте про книжку доктора иудаики Брановера - http://community.livejournal.com/alt_lit/tag/%D0%93%D0%B5%D1%80%D0%BC%D0%B0%D0%BD%20%D0%91%D1%80%D0%B0%D0%BD%D0%BE%D0%B2%D0%B5%D1%80, что, мол ,эта книга помогает "развенчанию предрассудков и суеверий, столь милых сердцу пустозвонов, которым давно и сказать-то нечего".
Однако, иногда эти "предрассудки" могут и помочь вспомнить того или иного интересного забытого писателя.
Где-то, в конце 70-х годов, среди , по большому счету, малоинтересного антисемитского самиздата, которым меня тогда усердно пичкали родная тетка и дядя, режисер советского научно-популярного кино, включавшего в себя письмо писателя Александра Куприна о евреях, открытое письмо поэта Станислава Куняева руководству СП России по поводу "сионисткого" альманаха "Метрополь", "Десионизации" Валерия Емельянова и прочей подобной продукции , ее определяют сейчас в качестве "субкультуры русского антисемитизма" (СРА - по выражению М.Золотоносова), мне попалось стихотворение неизвестного мне поэта Якова Зугмана ,которое( вот избирательное свойство памяти, я обычно стихи запоминаю плохо) я помню и до сих пор.
Приведу его (может с ошибками, ведь память с годами слабеет).:
Collapse )

Рассказ Владимира Беликова о смерти деревенского колдуна.

Существует книга "Ленинградский самииздат".
Очень интересное справочное пособие по литературе питерского андеграунда 50-80-х годов.
Есть интересное исследование Сегрея Савицкого о феномене литературного андеграунда в СССР, опять же на примере питерского андеграунда.
Есть знаменитая книга "Голубая Лагуна" Кузьминского, но она посвящена в основном неподцензурной поэзии 50-80-х годов, а не прозе.
Также есть сайт Ивана Ахметьева о неофициальной поэзии.
С прозой дело обстоит хуже.
Особенно с московской.
И, если с питерской неофициальной прозой, относительно нормально.
Относительно, потому что непереизданы многие интересные тексты, но все же основные авторы и литературные кружки и группы запортоколированы для потомства, в вышеприведенных книгах произведена систематизация питерских неофициальных писателей.
Но нет книги "Литературный андеграунд Москвы 1950 - 1991 ".
В которой были бы представлены и поэты, и прозаики.
Поэтому многие прозаики, представляющие тогдашнюю неофициальную московскую литературу, прочно забыты и мало где упоминаются.
Вообще, неплохо бы сделать большой словарь " Литературный Самииздат советского периода", в котором были бы и авторы, проживавшие не только в Питере и Москве, но и в других городах СССР. И прозаики, и поэты.

А пока, чтобы немного исправить эту несправедливую ситуацию, буду пытаться выкладывать тексты неизвестных московских прозаиков, авторов Самиздата, в этот журнал и в сообщество "ALT_LITЭ.
Вот, к примеру, рассказ интересного прозаика Владимира Беликова.
Справка о Беликове в библиотеке Ахметьева - http://www.rvb.ru/np/publication/02comm/38/belikov.htm

Collapse )

Рассказ Валерия Левятова "Но строк печальных не смываю..."

В начале 90-х годов в одном издательстве детской литературы, которым руководил поэт Лев Яковлев ( издательство размещалось в центре Роллана Быкова на Чистопрудном бульваре) я познакомился с прозаиком Валерием Левятовым.
Тогда его рассказ "Но строк печальных не смываю" напечатали в перестроечном журнале "Столица", где главным редактором был Андрей Мальгин.
Кажется при содействии поэта Михаила Поздняева, приятеля Левятова, который там тогда работал.
Валерий дал почитать мне и другую свою прозу.
В "загашнике" у Левятова к тому времени было два романа, пьеса и десяток рассказов.
Мне его тексты очень понравились.
Жесткая, реалистическая "городская" проза.
О полууголовных дворовых нравах Москвы 60-х годов.
Я пытался пристроить его рассказы в разные журналы и издательства.
Но как-то безуспешно.
Пошла мода на "постмодернизм".
На этом фоне проза Левятова смотрелась "старомодно".
Отдельной книжки у Левятова так до сих пор и не вышло.

Collapse )

Пьеса Валерия Левятова "Дом веселых нищих".

Валерий Левятов.

Дом Весёлых Нищих.

(повесть в двух действиях)
Действие первое.
Старый московский двор в Замоскворечье. Узкая прямоугольная площадка, с четырёх сторон окружённая домами. Только две стены полностью не соединены между собой – там ворота. Во дворе – склады овощного магазина. На асфальте валяются тухлые раздавленные овощи. Во двор въезжают и выезжают машины.
Лето. Шесть часов вечера. Солнца во дворе уже нет. Дома кирпичные мрачные. В правом углу на асфальте стоят ящики из-под яблок. На ящиках сидят де Голь, Вячеслав, Шаха, Февраль. Между ними – ящик, на котором они выводят доминошные узоры. Иван Семёныч и Валерий Петрович с интересом следят за игрой, ждут своей очереди. Де Голь играет с Шахой, Вячеслав с Февралём. Все слегка навеселе. Только Февраль как бы в полусне.
Немного в стороне художник Коля безучастно сидит на лавочке.
ВЯЧЕСЛАВ. Не умеете работать головой, работайте руками. Правда, Февраль?
ФЕВРАЛЬ (мычит). Рач-комс... Боч-комс.
ДЕ ГОЛЬ. Уж не мне ли на старости лет?
ВЯЧЕСЛАВ (указывает на Шаху). А этот на что? Эй, шпингалет! Ты что, спишь? Работать нужно. Маестро сердится, выкормыш.
ШАХА. Мне уже двадцать пять лет!
ВЯЧЕСЛАВ. Маленькая собачка – до старости щенок.
ДЕ ГОЛЬ. Вячеслав, ты мудр, как Галилео Галилей.
ФЕВРАЛЬ. Во даёть!
ШАХА (нехотя мешая). Ты-то ещё, придурок! Я в английской разведке работаю. А то вот сниму миллион из швейцарского банка и вам даже вермута не куплю.
ФЕВРАЛЬ. А я тебе нос хавать буду (скалит зубы).
ВЯЧЕСЛАВ (даёт ему затрещину). Играй давай, нос. В дом тридцать друг друга не хавают.
ФЕВРАЛЬ (мычит). Переспим и зарежем.
ШАХА. Кого?
ФЕВРАЛЬ. Машку Партизанку.
Шаха смеётся.
ДЕ ГОЛЬ. Её стоит, суку. Я на ней в том году трипак поймал.
ВЯЧЕСЛАВ. А, я помню. Ещё пить тогда отказывался. Я тебе говорю: пошли ты их, врачей. Им делать нечего, пугают нас. Боятся водки им не достанется, а у самих спирту – залейся.
ДЕ ГОЛЬ. Да, сначала я их слушал. А потом плюнул на всё, нажрался как крот. И ничего – попрежнему красавец мужчина. Вегетарианец в смысле красных вин. И горжусь этим.
Collapse )

Пьеса Валерия Левятова "Дом веселых нищих"(окончание.)

ВАЛЬКА. Да замолкни ты, трёкало! (Де Голь раскланивается и отходит. Возвращается Февраль.
ФЕВРАЛЬ (припрыгивая). Кудрявая, что ж ты не рада, увидев меня за версту, добавим, добавим, добавим, та-ра-ра-ра-ра-ра-ра-ра
ДЕ ГОЛЬ. Ну что ж, господин Февраль, займитесь вашим коронным финтом по части разлива. Не забудьте, что несколько капель мы должны оставить моей будущей тёще Валюшечке.
ШАХА. Добро переводить.
ДЕ ГОЛЬ. Цыть. Можно из моего порциону.
Февраль наливает первый стакан Вячеславу. Вячеслав пьёт единым духом. Закусывает луком.
ВЯЧЕСЛАВ. Крепка Советская власть!
Февраль наливает второй стакан де Голю.
ШАХА. Я делюсь со своим учителем!
Февраль доливает в стакан. Де Голь пьёт мелкими глотками. Долго нюхает хлеб. Шаха держит наготове котлету и помидор. Де Голь кланяется Шахе, закусывает
ДЕ ГОЛЬ. Мой организм по структуре своей коньячен. Но я деградировал, друзья мои. Теперь я пью водку. Я конченый человек, Шаха. Да. А тебя хвалю.
ШАХА. Не стоит благодарности.
Collapse )

Повесть Светы Литвак "Награда Верой".

СВЕТА ЛИТВАК.

НАГРАДА ВЕРОЙ


Света Литвак родилась в 1959 г. в Коврове. Пишет стихи и прозу, работает в изобразительных искусствах, участница разнообразных выставок, художественных акций и перформансов (в том числе - со-организатор Клуба литературного перформанса). Стихи публиковались в журналах "Знамя" и "Арион", выходили отдельным изданием (С.Литвак. Песни ученика. М., 1994). Проза публиковалась в журнале "Чистая линия", повесть "Моё путешествие на Восток" вышла отдельным изданием (М., 1998).


Мне бы - сейчас описать её внешность. Хотя бы. Отрывочные воспоминания, тяжело проявляющиеся и тут же меркнущие картинки-эпизоды не составят полнокровного "любовного романа". Но я, видимо, и тогда понимала, что воздух тех дней, с независимым упорством складывающихся в нелепую, неуклюжую жизнь, диковинен и бесценен. Как точнее выразить чувство, сейчас и постоянно существующее во ... - вот хороший образ - это лилия внутри меня, некогда расцветшая, но, так и не затронув жизненно влажных центров, сложившая лепестки в бутон, живая нежная спящая красавица в хрустальном...
Одна малышка вообразила, что у неё стеклянная попа, и с тех пор избегала садиться, боясь её разбить. Ничего с ней не могли поделать. И тогда родители пригласили к девочке известного психиатра. Он спросил: - "Правда ли, у тебя хрустальная попа?" "Да", - отвечала девочка. - "А вот мы сейчас проверим!" Не успела девочка опомниться, как психиатр поднял её и быстро усадил на стул. - "Ну, не разбилась?", - весело спросил он.
- Из-за тебя я потеряла место.
Чуть не потеряла, когда этот "реальный случай", врезавшийся в детскую память со слов насмешницы бабушки Евы, я имела неосторожность в свою очередь пересказать на одном из уроков своим любимым и непослушным ученикам художественного класса при детской музыкальной школе. На следующий день половину ребят родители не пустили на занятия. Саша пришёл. Сын Веры, второклассник Сашка был особенно любим мною, - умненький, замкнутый, с сияющими глазами, замечательной улыбкой, талантливый, левша... - "Что за историю ты рассказывала вчера детям?", - строго спросила Вера Ивановна. Я добросовестно повторила. - "А, - теперь понятно. Я от Шалаевых слышала другой вариант." - "Шалаев - дурак, он ничего не понял", - сказал Сашка матери, учительнице начальных классов и логопеду. Сын относился к школе и учителям более чем спокойно, неразговорчивый мальчик попросту не упоминал дома их имён. Когда же Вера стала ежедневно слышать: - "Светлана Анатольевна..., а Светлана Анатольевна сказала...", она немедленно пришла на мой урок. Её приход смутил меня, состоялась вторая наша встреча.
По окончании Ивановского художественного училища я получила направление в город Лихогорск и в конце августа прибыла на постоянное место жительства с на сантиметр отросшими за два месяца волосами. Так и встретились на первом родительском собрании: учительница - чёрный натуральный, родительница - белый крашеный ёжик среди чинных провинциальных тётушек. Вере эта стрижка, цвет волос были очень к лицу. Мы посмотрели друг на друга.
Collapse )

Повесть Светы Литвак "Награда Верой". Продолжение.

НАГРАДА ВЕРОЙ



* * *


Сашка, мой ученик, сын Веры по мере нашего с ней сближения и в связи с этим всё более отдалялся от меня. Я была его счастливой учительницей, а стала такой подругой матери. Что он чувствовал, понимал? Мальчик, из которого лишнего слова не вытянешь, его кровать стояла против Вериной. И по ночам меня коробило присутствие ребёнка так рядом при уверенном спокойствии Веры: "Он крепко спит".
"Чем это вы тут занимаетесь?", - неожиданно войдя в комнату с портфельчиком в то время, как Вера Ивановна склонилась к моей босой ноге, только что болезненно-терпким языком зализав ранку под щиколоткой. Ровным, учительским тоном: "Вот, Светлана Анатольевна поранила ногу, и мы наклеиваем пластырь." Как-то я прожила у Веры три дня подряд, заканчивая натюрморт из собранных ею на огороде декоративных тыквочек в корзине рядом с бутылкой из-под вина и рюмкой с подкрашенной водичкой. Бабка кричит на весь дом, мальчик ночью промочил простыни. "Когда же она, наконец, уйдёт?", - Сашка в мучительном нетерпении - матери. Как было жаль терять его. Однажды, когда я на перемене, шутя, обхватила Сашу сзади, не давая убежать, он с силой укусил мне руку. Лет через шесть позвонив в дверь однокомнатной квартиры уже в городе Переяславце, увидев в дверях подростка, я воскликнула: "Привет, Александр! Это Светлана Анатольевна, если ты меня ещё помнишь." - "Кто же вас не помнит", - смущённо буркнул Сашка, пропуская меня в дом.
Collapse )

Повесть Светы Литвак "Награда Верой". Окончание.

НАГРАДА ВЕРОЙ

* * *

Как всё оказалось неправильно, всё иное. Вера, Вера и я, две женщины, два служения. Как же быть, если душа любит душу? Какое счастье, получить такую любовь, женскую любовь, такую... И такое благо - неблагодарным мужчинам?! - возмущалась я в ту пору.

Мне повезло, ты любила меня
Белой любовью колючего снега.
Страстная сила, сладчайшая нега
Снег растопила быстрее огня.

Вот и остались теперь у меня
Белая память, горчайшая нега,
Горстка последняя мокрого снега,
Что обжигает больнее огня.



Мне уютно, когда за окном идёт нежный пушистый снег, и где-то есть ты, Вера. И уютно очень. И всегда. Как грустно жить в ожидании расставанья. Прощай, Лихогорск! И больше никогда и никто её здесь не видел. Есть только Вера, которую бросила я, да, но не оставила.

Мой милый, милый Вера К.!
Мой милый-милый Вера,
Тебе твой щен хотит сказать,
Что очень я тебя люблю,
И жить мне трудно без тебя,
Моя собака Вера,
Большая булка Вера,
Звезда, Святыня, Грех,
Рабыня и Богиня,
Вера моя.
Collapse )